January 16th, 2015

Оценка Запада Герценом

В книге В. Зеньковского "Русские мыслители и Европа"

Общая оценка европейской действительности очень мрачна у Герцена. "С каким-то ясновидением, — пишет он в письмах из Франции и Италии, — заглянул я в душу буржуа, в душу рабочего и ужаснулся..." "Куда ни посмотришь, — читаем там же, — отовсюду веет варварством— снизу и сверху, из дворцов и из мастерских". "Современное поколение имеет одного Бога — капитал и не имеет богов кроме  его. Наше время эпоха восходящего мещанства и эпоха его тучного преуспеяния". "В тиранстве без тираний, — читаем мы там же, — есть что-то отвратительнейшее, нежели в царской власти. Там знаешь, кого ненавидеть, а тут анонимное общество политических шулеров и биржевых торгашей, опирающееся на общественный разврат, на сочувствие мещан, опирающееся на полицейских пиратов и на армейских кондотьеров, душит без увлечения, гнетет без веры, из-за денег, из страха..."
Острие критики Герцена не останавливается на этом — он идет смело дальше, не боясь коснуться самых основ "свободной" Европы. "Европа ныне догадалась", — пишет Герцен ("С того берега"), — что представительная система — хитро придуманное средство перегонять в слова и бесконечные споры общественные потребности и энергическую способность действовать". "В демократии, — пишет он там же, — страшная мощь разрушения, но когда примется она создавать, она теряется в ученических опытах, ' См. об этом этюд о. С. Булгакова "Душевная драма Герцена" (в сборнике "От марксизма к идеализму")*. в политических этюдах... Действительного творчества в демократии нет". "Меня ужасает современный человек, — пишет Герцен, — какая бесчувственность и ограниченность, какое отсутствие страсти, негодования, какая слабость мысли, как скоро стынет в нем энергия, как рано изношено в нем увлечение, энергия, вера в собственное дело!" Бесплодие форм в "свободной" Европе, бесплодие человека — вот что с угрюмой тоской повторяет всюду Герцен. "С мещанством стираются личности. все получает значение гуртовое, оптовое, почти всем доступное... а за углом дожидается стотысячеголовая гидра, готовая без разбора все слушать, все смотреть, всячески одеться, всем наесться — это та самодержавная толпа сплоченной посредственности... которая все покупает и потому всем владеет". Сколько эстетического отвращения и раздражения в этих бичующих строках! "Несмотря на умственное превосходство нашего времени, — читаем дальше, — все идет к посредственности, лица теряются в толпе. Эта collective mediocrity* ненавидит все резкое, самобытное — она проводит над всем общий уровень". Все индивидуальное и яркое тонет в массе, задыхается в атмосфере мещанства... Это торжество мещанства отзывается на личности; в горьких и едких словах рисует новый "порядок" Герцен. "Под влиянием мещанства, — пишет он, — все переменилось в Европе. Рыцарская честь заменилась бухгалтерской честностью, изящные нравы — нравами чинными, вежливость— чопорностью, гордость — обидчивостью, парки — огородами, дворцы — гостиницами для всех, т. е. для всех, имеющих деньги". Герцену ненавистно все это — и невольно напоминают нам эти строки такую же эстетическую скорбь о современности — хотя и выраженную в других тонах — у Гоголя... Даже социализм несет в себе потенциальное мещанство: скептицизм Герцена, мужественная его правдивость не остановились перед констатированием этого. Это было больно и горько для Герцена, но он не скрывает от себя правды. "Мещанство — вот последнее слово цивилизации, — писал он в 1864 году, — весь "образованный" мир идет в мещанство". "Любезный друг, — пишет он тогда же ("Концы и начала"), — пора прийти к покойному и смиренному сознанию, что мещанство.— это окончательная форма западной цивилизации, ее совершеннолетие — им замыкается длинный ряд ее сновидений, оканчивается эпопея роста, роман юности. После всех мечтаний и стремлений оно представляет людям скромный покой, менее тревожную жизнь... народы Запада тяжким трудом выработали свои зимние квартиры. Великие стихийные ураганы, поднимавшие всю поверхность западного моря, превратились в тихий морской ветерок. Христианство обмелело и успокоилось в покойной и каменистой гавани реформации; обмелела и революция в покойной и песчаной гавани либерализма. С такой снисходительной церковью, с такой ручной революцией, западный мир стал отстаиваться, уравновешиваться".

Про гладкописателя Быкова и приватизацию литературного процесса.

Дмитрий Лекух славно написал про моего любимца Тиммууууу Пыкоффффаа и про его шустрость.

"Таскавший когда-то «портфельчики с портвейном и стихами» за Степанцовым гладкописатель Быков. Неплохие, не будем спорить, беллетристы Улицкая и Акунин (проблема тут в том, что «беллетристика» и «литература» — это, как говорят в ещё недавно весёлом городе Одессе, «две большие разницы»). И прочее, простите, «т.д.». Включая «имеющую отношение через брата» (с) к великой русской литературе сестру олигарха Прохорова.

То есть «специальной оптики не надо»: вы меня застрелите, но то, что Мориц и Быков фигуры совершенно несопоставимые, — вещь абсолютно очевидная для любого вменяемого человека с верхним гуманитарным образованием. Их даже сравнивать между собою нельзя. Но при этом, самое смешное, именно «по Быкову» нашим детям предписано плеваться от современной русской литературы в школах: Дмитрий Львович, благодаря своей незамутнённой подвижности уже имеет место быть в школьной программе. Нет, там, оно конечно, и дорогой Леонид Ильич со своей «Малой землёй» некоторое время присутствовал, но всё-таки — показатель…
О причинах я уже писал.
В девяностые каждый приватизировал что мог.
Просто одному доставались нефтяные вышки, а другому скрепки в конторе по подсчёту скрепок на профильных по скрепкам предприятиях.
Ну, а «сотрудникам», «редакторам» и прочим «литературным консультантам» «толстых журналов» из «восьмидесятых» досталось «к приватизации» ни что иное, как «литературный процесс». Что из этого получилось и почему население страны не может запомнить ни одной фамилии ни одного «лауреата Букера» или прочих «национальных бестселлеров» — можете видеть сами. Результат, что называется, «на лице».
А русская литература, в отличие от этого мертворождённого незаконнорождённого ублюдка гнилостной атмосферы советских литературных редакций, — вполне себе даже и жива и, опять-таки «даже», несмотря ни на что, — относительно нормально себя чувствует.

Кого нынче воспитывают ВУЗы

ivanov_petrov подтолкнул к чтению интервью  с завкафедрой философии образования философского факультета МГУ Брызгалиной.

 Чтение весьма занятное.]

1. Компетенции вместо знаний. Знание - не сила, а тормоз развития.  И высокий  IQ - тоже возможный тормоз.
"Сегодня результат образования — компетенции, как требования к самому человеку, а не к его знаниям. Компетенции нацелены на то, что система образования готовит людей к достаточно неопределенному и непредсказуемому будущему. В этом будущем любые знания, в том числе жесткая мировоззренческая установка, могут быть не подспорьем, а как раз тормозом развития".
"Термин «компетенция» интересен. Это характеристики человека, связанные с освоением большого объема информации, умением выбрать собственную позицию, принять решение, с умением выступать субъектом в коллективных действиях. Сегодня уходит время тех, кто, даже обладая высочайшим IQ, не обладает компетентностными навыками общения. Сегодня время командных проектов, которые работают от науки до бизнеса. На стандарты, связанные с компетенциями, сейчас переходит система школьного образования, и уже окончательно перешла на них высшая школа.

2. Мозаика вместо цельного мировоззрения. Кейсы, фейсы и тейблы.


— В какой сложной ситуации оказывается студент, который приходит со своим мировоззренческим вопросом? Ему пытаются впихнуть самые разные предметы. И они у него должны как-то уложиться между собой. Ведь часто студенты выходят с абсолютно мозаичным мировоззрением. Это же так важно, чтобы студент задумывался о том, какое место он занимает в эволюции живой природы, каким образом он прошел этот путь как представитель вида, что собой представляет Земля, какое место он занимает в космосе.

— Но здесь возникает тот же самый вопрос: зачем? Ведь у человека в обыденной жизни крайне редко возникает желание выйти за пределы своего локального пространства и времени. Вспомните «Солярис», мироощущение человека, который вдруг оказывается за пределами локальных земных условий.

"Вернемся к разговору о компетентности как стратегии развития системы образования. Подразумевается, что компетенция формируется не собственно отдельными локальными мозаичными курсами, а всем образовательным процессом, включая и внеаудиторную работу, и неформальное образование. И здесь тоже может возникнуть сложность, потому что те требования, которые предъявляются к субъекту формальной образовательной системы и предъявляются неформальными институтами социализации, часто противоположны друг другу. И если образование предлагает ориентироваться на какие-то тренды, которые кажутся современной молодежи уходящими, как, например, книжная культура, то неформальные институты социализации влияют очень легко, в игровых формах.

В современных мегаполисах практически все пространство города стало таким пространством игры. Причем любопытно, как соединяется этот процесс игры с процессом образования. Хотя образование не должно быть процессом веселым и легким. Формировать свой образ можно в соприкосновении с чем-то достаточно чуждым, твердым и не воспринимаемым изначально как свое. Только тогда грани человеческого таланта и личности могут начать сверкать. Но сегодня многим хочется, чтобы образование было легким, игровым, доступным. Для такого образования нет возрастных границ. Люди собираются в приятных местах, в кафе, в свободное время участвуют в каких-то образовательных мероприятиях. Очень часто говорят, что философия должна преподаваться в такой форме, когда с опорой на определенную философскую традицию разбирается конкретный кейс, а студенты помещают себя в некий контекст и, как и в игре, принимают на себя какую-то роль".

"С учетом прагматической ориентации, когда вся система образования от фундаментальности разворачивается в прикладные вещи, аудиторные занятия минимизируются. Глубокая философская подготовка крайне проблематична в такой ситуации. Отсюда тот самый разворот к кейсам, каким-то конкретным темам, которые за ограниченное время хотя бы можно успеть озвучить, для того чтобы зародился интерес к философской культуре, и человек мог дальше саморазвиваться".

И возвращаемися к началу -- "зачем? Ведь у человека в обыденной жизни крайне редко возникает желание выйти за пределы своего локального пространства"

Основная проблема в том, куда развивается сама культура. Те коллизии, которые происходят с философским образованием, отражают неустойчивость культурных ориентаций в целом. Философия оказывается одновременно и заложником, и локомотивом изменений. Все, что происходит в мире с человеком, философия вбирает в себя как некий общественный нерв, а соприкасаться с оголенным нервом — это всегда достаточно трудно.