July 26th, 2015

Ходорковский о русском предназначении и питании Быкова.

Интервью Ходорковского Быкову оказалось нескучным, были в нем некие новые ноты.
А самый интересный пассаж процитирую:

Скажем иначе: что сможет Россия поставлять на мировой рынок?

- Нам совершенно не об этом надо сейчас думать. Экономика такой огромной континентальной страны может быть только автаркична. Сейчас нам важно прокормить себя, а не о конкуренции с Китаем думать. Россия - не столько часть мира, сколько отдельный мир. Главная цель нашей экономики - самообеспечение. И в строительстве, например, мы этого практически добились.

В принципе можно было бы сделать русских китайцами. Не вопрос. Профессиональные менеджеры справились бы, мы получили бы идеально дисциплинированный, бешено трудящийся народ - но сломали бы на этом национальную матрицу. А зачем второй Китай? Надо - это первый закон всякого управления - делать то, что вытекает из вашей природы, а не насиловать ее. Россия не любит повторяющихся действий, принуждения, монотонности, она любит производить штучный товар, уникальный. Это не массовая еда и не одежда, это то, чего никто другой не умеет. Возьмем вас как среднего потребителя: ездите вы на "Жигулях", насколько я знаю...

- Вам и это докладывают?

- Это вещь известная. Питаетесь чем попало, в одежде нетребовательны. Но есть вещи, которые вам нужны именно в штучном варианте: литература, музыка, путешествия, иногда какой-то винтаж... В современном мире больше всего будет цениться штучное, несерийное, уникальное. Если это сельское хозяйство, то уникальная ферма с экологически чистым мясом, без генно-модифицированной продукции, против которой у потребителя сильное предубеждение. Если это книга, то никак не массовая. Если компьютер, то с уникальными непрагматическими возможностями и безумным оформлением. Вот это Россия может делать, этим она всегда интересна. А бессмысленно штамповать одинаковое - нам это даже в собственной истории уже надоело.

- Какими, по-вашему, будут главные слова ближайшего пятилетия?

- С полной определенностью: "Культурная революция".

Понятие "советского".

Через ivanov_petrov пришел к интервью Ольги Седаковой в "Гефтер".

Интересно в целом и в частностях.

Например, неожиданность: "что вошло в язык официоза при Сталине — это церковнославянизмы. Официальный язык процентов на 80 из них состоял, посчитали лингвисты".

Материал советского мировоззрения, оказывается, принадлежит иному времени, не 20-ому веку.

— Да, именно в советской культуре меня и многих других всегда поражало, что советская культура была готова считать себя наследником кого угодно — античности, классицизма. Единственное, чего она принципиально ненавидела, — это модернизм, то есть именно историческое чувство.

— Да, с модернизмом особенно плохие были отношения, конечно, но и со Средневековьем тоже: наследницей Средневековья она тоже не хотела себя видеть. Советская культура считала себя наследницей только Нового времени, причем я бы сказала, что XVIII век она уже тоже не очень признавала, а именно XIX век — время классики, вершины, акме всего на свете — поэзии, музыки. И вот здесь надо было кончить. Я тогда еще думала: а почему? Почему ничего после XIX века не нужно? Ладно, допустим, в искусстве — ну не понимают они модерн! Но в науке-то нельзя кончить на этом, наука развивается! Допустим, вы считаете, что после Бетховена ничего равного не было. Но, скажем, химия или биология развивается, а ее пытаются удержать в состоянии XIX века. Все эти кампании против буржуазных методов в науке были направлены на то, что все, что было после XIX века, — это уже идеализм, волюнтаризм или не знаю что. И я тогда для себя уяснила: требуется сохранить то состояние культуры, в котором развился классический марксизм. Всё! Поскольку Маркс и Энгельс ничего не могли бы уже сказать о модернистах, о новой науке, об Эйнштейне, генетике, дескриптивной лингвистике, то лучше считать, что все это заведомо ложные методы.

Седакова рассказывает о "культурной революции 70-ых, то есть о складывании "несоветской интеллигенции".

"Чем отличались 70-е? Это был выход из социалистического культурного гетто не только в узком смысле (политического устройства), а уже как способ мыслить. И к этому было сделано много шагов в 70-е и в ранние 80-е. И это совсем не было усвоено, это было не нужно в 90-е"... было удивительно для тех, кто привык к атмосфере 80-х доперестроечных, к этой второй культуре, — понижение интеллектуального уровня и воскрешение вульгарного «марксизма» (уже без ленинизма), то есть привычки объяснять все вещи чисто материальными причинами по старой схеме базиса и надстройки. Самым обычным делом стало объяснять все через финансовые интересы, как будто человек ничем другим больше не движется".

"Признаков характерно «советского» очень много. Может, не все они решительно отрицательные. Но я тогда была в среде, где сопротивление «советскому» нарастало, нарастало и, в конце концов, доходило уже до фобии, и слово «советский» звучало страшно, просто оскорбительно, если дело шло о сочинениях, например. Мы научились отличать во всем «советское», даже, например, в игре пианиста или скрипача — вот это советский звук, а это несоветский, вот этот пейзаж написан по-советски, а вот этот — не по-советски. Это в каком-то смысле почти мистическое чутье, но оно было одно и то же и у нас, и у цензуры. Мне случалось видеть изнутри, как готовились выставки моих друзей-художников — и напоследок приходила идеологическая художественная комиссия. Эта комиссия указывала на то, что следует снять. Последняя проверка перед открытием выставки. И мы могли бы без нее и до нее с совершенной точностью сказать, что именно снимут. Какой из пяти натюрмортов, например (по-нашему самый хороший). То есть мы обладали одним и тем же чутьем «позволенного».

— Но вернемся к этому второму шагу, который был сделан в 70-е годы. В статье о западной теме [Седакова О. Ветер с Запада // Континент. 2010. № 146], прежде всего, вы изображали этот шаг именно как шаг к Европе как к опыту различений, что новое историческое чувство основано на умении постоянно различать, и о наличии образцов, где это различение дано. В европейской культуре это дано, в русской культуре это не так проявлено, но все-таки нужны специальные усилия, чтобы выявить эту систему различений, и, соответственно, изучение культуры, в конце концов, приводит русскую культуру к той же системе аскетических и нравственных различений, которые уже даны были в европейской христианской культуре. Так?

— Да, мы постоянно оперируем терминами «Запад» или «Европа», но то, что здесь имеется в виду, это, конечно, христианская гуманистическая цивилизация в целом. К ней принадлежала и Россия (со своими особенностями). Так что «общечеловеческие ценности» — неточное название, как сразу же заметила Нина Брагинская: это ценности христианско-гуманистические. Индусы или китайцы не скажут, что это их ценности. Что они подразумевали? Несомненно, ученость. Как ни странно, ученость значила очень много, вдумчивое знание. И тяга к этому была в 70-е годы, и до середины, даже до конца 80-х она даже расширилась. Я бы сказала, с перестройкой она набирала обороты, больше и больше людей к этому тянулись и хотели обрести широкие гуманитарные знания. В это время был, я помню, расцвет культурологии, которой хотели было заменить идейные дисциплины. Вот сейчас всё хотят заменить Законом Божьим, а тогда везде создавали кафедры культурологии. Такая была накоплена к 90-м годам тоска по мировой культуре, в том числе и социальной, не только интеллектуальной".

" Во многом я видела 90-е годы как контркультурные и как антиинтеллектуалистские. Формировался новый тип интеллектуала: это тот, кто умеет бойко говорить на языке модных терминов. И было видно, как появляется какой-нибудь термин — и все тут же начинают им пользоваться, как отмычкой ко всему — то «дИскурс» или «дискУрс», то еще что-нибудь. Сейчас, насколько я вижу, это «практика». И если вынуть из высказываний такого интеллектуала этот оперативный словарь, то никакой мысли во всем этом уже не окажется".

Дождь.



То были капли дождевые,
Летящие из света в тень.
По воле случая впервые
Мы встретились в ненастный день.

И только радуги в тумане
Вокруг неярких фонарей
Поведали тебе заране
О близости любви моей,

О том, что лето миновало,
Что жизнь тревожна и светла,
И как ты ни жила, но мало,
Так мало на земле жила.

Как слёзы, капли дождевые
Светились на лице твоём,
А я ещё не знал, какие
Безумства мы переживём.
Я голос твой далёкий слышу,
Друг другу нам нельзя помочь,
И дождь всю ночь стучит о крышу,
Как и тогда стучал всю ночь.

А.Тарковский

Подлунный мир


Пойду в долины сна,
Там вкось растут цветы,
Там падает луна
С бездонной высоты.

Вкось падает она —
И всё не упадёт.
В глухих долинах сна
Густой дурман цветёт.

К. Бальмонт