aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Categories:

Толстой о науке и о женщинах.

Толстой сказал как-то Горькому:
«Наука—слиток  золота, приготовленный  шарлатаном-алхимиком. Вы хотите упростить ее,  сделать понятной всему народу,— значит: начеканить множество фальшивой монеты. Когда народу станет понятна истинная ценность этой монеты — не поблагодарит он нас».

Загадочная сентенция. Наука - обязательно шарлатанство? Алхимия, а не химия?
Толстой еще делил науки на полезные и вредные (как и искусство на полезное и вредное, вроде балета).  И выделял реальную науку и то, что ею прикидывается.
 "...человек неизбежно заметил бы среди наук и искусств такие, которые не только безразличны и бесполезны, но прямо дурны и вредны. Наблюдатель увидал бы науку о наследственности, уничтожающую понятие нравственности, увидал бы науку о боге, о гипнотизме, о спиритизме, о тактике и балистике и увидал бы, что есть науки, столь же уважаемые своими адептами, как и другие, но науки несомненно вредные"

Горький:
"Его отношение к опытному знанию  тоже,  конечно,  глубоко национально, в нем  превосходно отражается деревенский, старорусский скептицизм невежества. В нем — всё национально, и
вся проповедь его  — реакция прошлого, атавизм, который мы  уже начали было изживать, одолевать".

Занятно, что генетика по велению Толстого попала в безнравственные науки...
А вместе с тем Толстой был еще какой генетик-теоретик!

Горький:  "Гуляли  в  Юсуповском  парке.  Он  великолепно  рассказывал  о  нравах
московской  аристократии.   Большая  русская   баба  работала   на  клумбе,
согнувшись   под   прямым   углом,   обнажив   слоновые  ноги,   потряхивая
десятифунтовыми грудями. Он внимательно посмотрел на нее.
     —  Вот  такими кариатидами  и  поддерживалось  всё это  великолепие  и
сумасбродство. Не  только работой мужиков и  баб, не  только оброком,  а  в
чистом  смысле  кровью  народа.  Если бы дворянство  время  от  времени  не
спаривалось с такими  вот лошадями, оно уже давно бы вымерло.  Так  тратить
силы,  как тратила  их  молодежь моего  времени,  нельзя  безнаказанно. Но,
перебесившись, многие женились на дворовых девках н давали хороший приплод.
Так что  и тут спасала мужицкая сила. Она  везде  на месте.  И нужно, чтобы
всегда  половина  рода  тратила  свою  силу  на  себя,  а  другая  половина
растворялась в  густой  деревенской крови и ее тоже немного растворяла. Это
полезно".

И нравственность отношений  как бы не свовсем  для Толстого была делана:

"О женщинах он  говорит охотно и много,  как  французский романист,  но
всегда с  тою грубостью русского  мужика,  которая  —  раньше  —  неприятно
подавляла меня. Сегодня в Миндальной роще он спросил Чехова:
     — Вы сильно распутничали в юности?
     А.  П.  смятенно  ухмыльнулся и,  подергивая  бородку,  сказал  что-то
невнятное, а Л. Н., глядя в море, признался:
     — Я был неутомимый...
     Он произнес это  сокрушенно, употребив в конце фразы соленое  мужицкое
слово. Тут я впервые заметил,  что он произнес это  слово  так  просто, как
будто не знает достойного, чтобы заменить его. И все подобные слова, исходя
из  его  мохнатых  уст,  звучат  просто,  обыкновенно,  теряя  где-то  свою
солдатскую  грубость  и  грязь."

И еще:
"А про баб скажу правду, когда одной ногой в могиле буду -  скажу, прыгну в гроб, крышкой прикроюсь - возьми меня тогда".

Что собирался  сказать Толстой, он. впрочем, тому же Горькому выдал:

"Он  сидел  на каменной скамье  под кипарисами,  сухонький,  маленький,
серый   и  все-таки   похожий   на   Саваофа,  который  несколько  устал  и
развлекается, пытаясь  подсвистывать  зяблику. Птица пела в густоте  темной
зелени, он смотрел туда, прищурив  острые глазки, и,  по-детски —  трубой —
сложив губы, насвистывал неумело.
     — Как ярится пичужка! Наяривает. Это—какая? Я рассказал о зяблике  и о
чувстве ревности, характерном для этой птицы.
     — На всю жизнь  одна песня, а — ревнив. У человека сотни песен в душе,
но его осуждают за ревность — справедливо ли  это? — задумчиво и как бы сам
себя спросил он.— Есть  такие минуты, когда  мужчина говорит женщине больше
того,  что ей следует знать о нем. Он сказал — и забыл, а она помнит. Может
быть, ревность —  от  страха  унизить  душу, от  боязни  быть  униженным  и
смешным? Не та баба опасна, которая держит за..., а которая — за душу.
     Когда  я сказал, что в  этом чувствуется  противоречие  с «Крейцеровой
сонатой», он распустил по всей своей бороде сияние улыбки и ответил:
     — Я не зяблик.
     Вечером, гуляя, он неожиданно произнес:
     — Человек переживает землетрясения, эпидемии,  ужасы болезней и всякие
мучения души, но на все времена  для него самой мучительной трагедией была,
есть и будет — трагедия спальни.
     Говоря это, он  улыбался торжественно,—  у  него является иногда такая
широкая, спокойная  улыбка человека, который преодолел нечто крайне трудное
или  которого давно грызла  острая боль,  и вдруг —  нет  ее.  Каждая мысль
впивается в душу его, точно клещ; он или сразу отрывает ее, или же дает  ей
напиться крови вдоволь, и, назрев, она незаметно отпадает сама".

Такая вот наука страсти по Толстому.
Tags: Настроение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments