aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Categories:

Механика русской истории. Часть 2.

19 век – литература.

 

Внутренний идеологический раскол стал темой осмысления в русской литературе, что начало происходить, конечно, с некоторым отступом, уже в конце 18 века. Более того,  русская литература развивалась, ища себя в разных пластах русской жизни и разных центрах притяжения. Речь не только о славянофилах и западниках, но и других линиях русской литературы и философской мысли, которые, собственно, потому  оказались настолько богаты, что имела разные центры притяжений.

Попробуем угадать, что перетягивало  тех или иных известных писателей, хотя, безусловно, раскол идеологии порождал множество двойственных фигур. 

Царство: Определяющий признак – для кого прошлое отчасти является будущим, идеалом, который, возможно, еще возродится в новой форме.  Кто попадает сюда, в список зачарованных прошлым - Жуковский  с его романтическими балладами, порожденными русской стариной, Аксаков с воспоминаниями о деревенской жизни конца 18 века в захолустье страны, еще мало отличавшейся от века 17-ого, и призывом «Повернуться спиной к Петербургу»? Наверное, тогда и Лесков с «Зачарованным странником» и «Запечатанным ангелом», воспоминаниями о себе проходящих? Конечно, же, тогда и молодой Гоголь, влюбленный в украинскую вольную старину, и Гоголь зрелый, отвергающий и европейский путь, и Империю.  Крупнейшая фигура, однако, будет Достоевский,  неославянофил, для которого религиозный идеал оказывается так же силен, как для деятелей прошлого,  и который выступает сильнейшим критиком своей современности.

 

Империя. Определяющий признак  - приятие империи и ее жизни, ее традиций за свои собственные корни. Пушкин - пожалуй, главный певец века Петра и Екатерины, и главный критик их современников-наследников. Отчасти пушкинская любовь к империи заполнялась в его поэзии  римской символикой и цитатами латинских авторов, то есть антуражем древней  империи-образца. Проблема современной Пушкину империи предстает для него в соблюдении  имперской линии, собственной славы. Александр I в этом оказался слаб,  Николай I – при всей его известной любви к Петру I, которому он стремился подражать, пожалуй, еще хуже, потому что так же, как и предок, замкнут на армии, службе и учреждениях. Поздний Пушкин потому ощущал империю, как гнет – Медный Всадник в его поэме топчет бедного Евгения. Империя оказывается хороша тогда, когда способна показать человеческое лицо, дать счастье молодой паре, как это случилось в «Капитанской дочке». Впрочем, это для империи это нетипично.

Дальнейшая имперская пушкинская линия, увы, крайне бедна именами. Кто за Пушкиным?  Тютчев, Фет? Тургенев? Но это скорей литературные, чем идеологические наследники. Зато обнаруживается предшественник, тот самый, благословивший, в гроб сходя, – Гавриил Державин с его роскошными, но быстро архивизирующимися одами. И уже в 20 веке находятся дальние идеологические потомки – Блок,  Белый, Федор Сологуб, существовавшие на изломе имперской жизни, и это остро ощущавшие.

Страна. Как говорилось выше, в России были сторонники реформ, которые в своих мыслях шли дальше, для которых образцом был европейский социальный компромисс и достигаемое его посредством социальное равновесие, пусть нарушаемое возмущениями и революциями. Такое равновесие интересов очень трудно было найти в российской истории, потому, собственно,  писатели или их герои  выглядели несколько инородно  в русской литературе.  Имена Чаадаева, Герцена, Гончарова, Чехова которые приходят на ум первыми, собственно не составляют единой линии. Но тут Россия сопоставлена Западу не только теоретически, но и художественно, как у Гончарова, который тем интересен особенно – нам, и у Чехова – который оказался близок и понятен Западу.

Дикое поле. И тут можно найти  две фигуры, внешне контрастные, внутри похожие – Писарев и поздний Толстой. У них есть  свой предшественник – протопоп Аввакум.   В этой линии культуры присутствует очень сильный пафос отрицания сложившегося общества, отрицания “обычной” культуры, богоборчество во имя поиска действительного бога - это объединяет столь разные имена.  

Конечно, подобная схема несколько упрощает отношения в литературе. Парадокс, скажем, уже в том, что  Достоевский, которого мы назвали сторонником Царства, явления  замкнутого, говорит об открытости русского человека всему общечеловеческому.  Но у Достоевского это скорее вариант религиозного мессианства, поглощения общечеловеческого русским. Странно так же и то, что такими приверженцами самобытно-русского оказались Гоголь или Достоевский, которые как раз много жили на Западе.

 

Поиски справедливого царства.

Литература, конечно, важна для самосознания общества. Особенно для ее образованной части. Однако поиски велись не только в головах литературной интеллигенции. Парадоксальными, хотя и резко противостоящими друг другу примерами поиска вариантов справедливости были идеи «Черной сотни» и социализма. Идеи «черной сотни – это утопические идеи возврата назад, к некому старому порядку вещей, явно реакционные. Но  и красные идеи были идеями утопическими, ищущими впереди то, что получить от будущего так и не удалось.

Особую линию преодоления противоречий общества составляли общины староверов, число которых  составляло примерно 10% от населения. В начале 19 века в Москве были активны две такие общины – Рогожского и Преображенского кладбищ (иные формы организации не позволяло государство). Во многом староверы были успешней, чем само государство и справедливость искали на путях своего царства – без царя.

"Старообрядческие села уже в XVIII веке выделялись своей сравнительной зажиточностью. С течением времени, несмотря на все преследования правительства и господствующей церкви, вымогательства чиновников и попытки добиться социальной изоляции "еретиков", эти различия только крепли, распространяясь и на городское население. Причины были простыми и понятными, их видели и понимали все окружающие, кто не закрывал глаза на объективную реальность и не поддавался официальной лжи.
Среди старообрядцев в самых разных концах необъятной империи царила поголовная грамотность и почти стопроцентная трезвость. Досуг посвящался не кабаку, а чтению, народным ремеслам, пению, обрядам, а труд был в почете, трудолюбие старательно воспитывалось. Бережливость считалась одним из главных достоинств... Гостеприимство измерялось не количеством съеденного и крепостью выпитого, а познавательным уровнем беседы, полезностью советов и соблюдением старинного этикета. Гораздо ниже была заболеваемость и смертность. Если обнаруживалось, что за данным селом или кварталом нет недоимок, - как правило, оказывалось, что здесь живут старообрядцы или, по крайней мере, их большинство. И солидарность среди них проявлялась чаще, и зависть реже (это грех). И семьи были крепче и ими держалась община.
Не случайно так велик вклад этой части населения в развитие торговли и промышленности. В предпринимательской деятельности быстрее сказывались способности и знания,  высокая требовательность к себе и другим, меньше была зависимость от власти, от произвола. Зависимость, конечно сохранялась, но она в основном была материальной (приходилось откупаться), а не духовной и поэтому менеее унизительной."  (Александр Гучков "Московская сага: летопись..." )


Комитет о раскольниках, созданный Николаем  (1853) заключал: "Крайнее невежество было главным основанием раскола. Вторым корнем зла следует считать самоуправление, установившееся между раскольниками в духовном и гражданском их быту"

 

Вот где беда-то!  Мало того, что не пьют и книжки читают, крайние
 невежи, так еще и самоуправляются! Дают приют беглым и сирым, выкупают крепостных, создают коммуны.
А ведь  эта народная самостоятельность была реальной альтернатива  крепостнической политике и всяческим созданным ею тормозам на пути развития страны.

 

 

 19 век и цивилизационный кризис в России.

 

Пока русская жизнь осознавала себя в литературе, Империя менялась – достаточно быстро росло население (3 цикла удвоений за 150 лет с 1710 до 1900 и продолжающийся быстрый рост), этот демографический рост обострял социальные проблемы, хотя часть проблем снимала начавшаяся индустриализация. Произошло, наконец, так долго откладываемое освобождение крестьян, обусловленное, прежде всего, падением эффективности крепостнического хозяйствования. Вскоре после этого наметилась разница между теми районами, крестьяне которых жили относительно лучше (юг России и Украины, черноземная полоса) и хуже (центр страны), позже они поставляли силы сторон в гражданской войне. Радикальные революционные силы начали свой путь убийством самого прогрессивного монарха русской истории Александра II - сторонникам нормального европейского пути в России просто не удавалось выжить.

 

Рейтинги русских императоров от Александра I до Николая II.

Увлекательно прикинуть вклад отдельных правлений в развитие Российской империи. Считать можно многое – производство зерна или его продажу за границу, изменению бюджета или затраты на армию. Получаются достаточно любопытные показатели. Лично мне самыми привлекательными кажутся четыре показателя: рост числа рабочих, их заработки, процент отчуждаемого государством урожая и динамика смен министров.

 

 

Рис. 6. Прирост промышленных рабочих по правлениям, %/год.

Рис 7. Сравнительный уровень реальных зарплат рабочего-плотника в Петербурге по правлениям (по данным Бориса Миронова)

 

Рис. 8. Процент отчуждаемого зерна, в среднем по правлениям (по данным Сергея Нефедова).

 

Рис. 9. Устойчивость правительств - смена министров – человек/ год.

 

Первый показатель (рис 6), безусловно, указывает на царствие Николая I, как на чрезвычайно бездарное. Это тот самый период, когда огромных успехов в индустриализации добилась и Англия, и такой же рост начался во Франции и Германии. И не улучшает оценки самый высокий реальный заработок рабочего в его времена (рис. 7), просто потребность в рабочих руках для города крепостничество ограничивало. Вместо необходимого освобождения крестьян и мер по поддержке индустриализации монарх все играл в солдатики и боролся с революциями. Его преемник уже добился заметных успехов. Правление Николая II – время быстрого развития индустрии. Но оно требовало и нормального положения в остальном обществе, и умелого управления.

Процент изъятия урожая описывает отношения с деревней (рис. 8). Увы, поскольку именно деревня давала большую часть продукции, на нее  ложилась растущая нагрузка российского бюджета.

Правление Николая II помимо быстрого роста индустрии и растущих проблем деревни отличала, увы, крайняя слабость и упрямство самого монарха, выбиравшего министров не по принципу деловых качеств, но личной преданности, что приводила к настоящей чехарде министров (рис.8). Кончилось дело, как известно, полным развалом системы управления.

Но на все эти явления можно взглянуть и через рамку все того же российского идеологического противостояния: огромный слой носителей идеологии Дикого поля должен был влиться в общество, стать его полноценной частью и сменить свою негативную идеологию. Что было, однако, болезненно само по себе, а тут еще  и происходило на фоне больших проблем крестьянства. Это была основа колоссального цивилизационного кризиса.

Революцию можно признать в такой ситуации почти неизбежной, хотя, не будь мировой войны, она имела шансы оказаться менее кровопролитной и радикальной.

Tags: Историометрия, Меметика, Русская история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments