aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Механика русской истории. Часть 3.

XX век – выбор пути.

 

В древней истории есть ясный аналог тем формам, которые мы  обсуждаем. Царством с жесткой теократической организацией был, например, Древний Египет, весь построенный вокруг ирригационной системы Нила, и стремящийся к абсолютным формам организации. Империю, более рыхлую и разнородную систему, страдающими внутренними противоречиями, представлял собой уже Древний Шумер и ряд последующих ближневосточных империй. И, наконец, разнообразной, не имеющей единого центра, но достаточно эффективной и способной к быстрому развитию Страной была Древняя Греция.

Перед крестьянством и его лидерами стояла необходимость соединить Дикое Поле с одной их подобных цивилизационных форм,  своеобразным способом возродившихся в русской жизни. Понималась эта проблема по-разному:  "империя" ставила  проблему  промышленного  роста  и  дальнейшего развития рынка и армии,  отвлекаясь от человека, как это обычно и бывает с империями, ставя армию на первое место;  "царство" уповало  на  идеалистические  ценности общины,  на религиозное содержание деревни и ее трансформацию в более развитую систему; на обновление старых ценностей; "страна" мечтала о решении социальных  вопросов,  о более современном уровне образования и  медицины. Якобы совершенно  новое  общество предлагали строить левые – эсеры, анархисты, коммунисты. "Дикому полю предстояло выбрать из трех - четырех возможностей.

 

  Кратко перечислим этот набор:

1.   Синтез "Страны" и "Дикого поля". Идея, согретая большинством тех интеллигентов, которые додумывали ее в эмиграции. Грезилась новая Древняя Греция и новое Возрождение, взлет культуры. Может быть, путь был и идеалистическим, но энергия его была велика необычайно. Кроме того, сторонники Страны  всегда представляли самые образованные и подвижные культурные слои.

 

2.   Синтез идеологий "Страны", "Империи" и "Дикого поля" - путь к европейской империи  нового типа (Французской или Германской). Он означал активное продолжение экономических преобразований, постепенные общественные реформы, образование, переход, как минимум, к конституционной монархии, но, возможно, и к республике. Путь, очевидный Гучкову и Милюкову и их сторонникам.  В мирное время ему противилась монархическая верхушка, в войну он не удался в результате огромной нагрузки на общество. Хотя, судя по развитию Германии до первой Мировой войны, в условиях политической стабильности такой шанс существовал и для России.

3.   Синтез "Империи" и "Дикого поля". Это был путь в  Новый  Вавилон -  но все же  путь к поддержанию гетерогенности общества.  Кажется,  именно он планировался      Лениным, предлагавшим учитывать как ключевую реальность многоукладность России. Ленин пришел к новым взглядам через перелом прежних воззрений, он вернулся к идеям многоцентровости общества, поменяв на НЭП желанный, гомогенный военный коммунизм, который лишь казался реальной целью.  Интересна одна современная тому периоду иллюстрация - замечания  умного и тонкого поэта Осипа  Мандельштама. Надежда Мандельштам свидетельствует  о его  увлечении в  годы молодости идеей социальной архитектуры, некоей "лестницы Иакова", подчиняющей части целому в гармоническом единстве  -  и его ужасе в наступившие советские времена от реализации этой идеи, возникающего общества типа Ассирии или Древнего Египта (именно эти древние образования вспомнились Мандельштаму) - "Они говорят,  что им нет дела до человека, но что его  нужно  использовать  как кирпич,  как цемент,  что из него надо строить,  а не для него." Итак,  Мандельштам узнал в лицо возникающее из военного коммунизма  общество еще в 1922 году. Впрочем, если через два года первого вождя забальзамируют, как фараона, и уложат в саркофаг для дальнейшего обозрения, то, видимо, возникновение другого вида государственной  древности можно было ощутить и понять и тогда, обладая достаточно тонким аппаратом понятий о структуре общества.

4.   Синтез  "Царства"  и "Дикого поля".  Это выглядит  уже как путь в Древний Египет:  об этом будет  дальнейшая глава.

 

Пирамиды социализма.

 

Ключевая фигура  общества, которое начало складываться в России после революции, безусловно, Сталин, и  план его построения нового общества.

Анализируя деятельность Сталина, многие историки говорили о феодальном характере его преобразований.  Бердяев, к примеру, говорил об этом, как о стремлении преодолеть противоречия, внесенные Новым  временем  (работа  "Новое  Средневековье") возвратом к некоторым чертам Средневековья, и высказывал  определенные  надежды на процессы такого рода в России и молодой тогда фашистской Италии. Странно, как же можно было так ошибаться, не видя того, что Россия попросту не имела европейского средневековья, возвращаться ей было некуда.  Это ошибочное предсказание Бердяеву  не припоминают, хотя не очень вспоминают и интересный ход его мысли. Состоял он в том, что Бердяев ощутил на примере современных ему социальных процессов  возможность  отката назад, к некоей утраченной цельности.

О феодализме, собственно, говорили  и те, кто увидел в Советской России новое крепостничество, тираническую власть, тотальное государство, но зато у них отсутствовал тот специфический анализ,  который предложил Бердяев. Однако, в современном государстве, применяющем внеэкономическое принуждение и опирающееся на национальную идеологию,  крепостничество или сходные с ним формы  могут  оказаться и не крепостничеством,  а чем-то много более старым и тем самым кажущимся новым. Ошибались те, кто искал предшественников рядом - феодализм много шире того государства и общества,  которые моделировались в   России.

Прямые предшественники этого общества - древние государства типа Египта или Китая Цинь-Шихуанди. И основной идеал этих обществ – в идейной   гомогенности. Таким термином можно охарактеризовать попытку построить мир без противоречий,  объединить его онтологически  цельной, единственной формой. Она противопоставляет себя идее гетерогенности,  борьбы стихий, постоянной трансформации, так характерной для современных обществ.  Основное содержание этого противопоставления отображено в таблице 1.

 Таблица 1.

                             Противостояние культур.

 

 

Старая культура

Новая культура

Принцип организации и идеал

Гомогенность

Гетерогенность

Власть

Абсолютная теократия.

Демократия

Структурные признаки

 Единый план общества.

Многосистемность

 

Замкнутость.

Открытость.

Возможности описания

Целое представляет только вся система.

Любая часть выражает                 целое

Движение.

Самоповтор, репродукция, цикл

Развитие.

Характерные синдромы

Ксенофобия.

Клаустрофобия

Реакция на вызов

Ритуальные действия

Наука, теоретическое мышление

 

Однако, рассматривая таблицу 1, мы обнаружим одну деталь. Полноценное, завершенное Царство отвечает на внешнее вмешательство ритуалом. Но когда дело касается угрозы, связанной с технологическим преимуществом противника, отвечать таким способом – опасно для самого выживания Царства. И поэтому в этом пункте Царство вело себя, почти как нормальное государство -  развивало науку и технику, которые не могли обойтись без контекста мировых науки и техники.

Безусловно, эта деталь воспринималась, как слабость, как ахиллесова пята идеологической системы и, защищаясь от такого явного противоречия, она  создала целый ряд известных, хоть и странных глазу, столь же противоречивых форм: науку и технику в условиях лагеря, то есть научный институт или конструкторское бюро – «шарашку», в которой сочеталось наказание (тюрьма) с поощрением – орденами и медалями по исполнению работы.

Некоторые науки, которые казались менее важными, были объявлены враждебными, и были созданы их советские, идеологически правильные аналоги.

Если некоторыми учеными пожертвовали, то некоторых простили – достаточно вспомнить Ландау, спасенного по ходатайству Капицы, и самого Капицу, отстраненного от работы, но оставленного на свободе.

Необходимость технической, научной и экономической конкуренции оставляло возможность возврата к империи, что и стало после смерти Сталина, его царство было фактически наполовину демонтировано. Рядом с идеологическими целями замаячили цели научные и технические.

Но, во-первых, осуждение сталинской конструкции государства не означало отказа от коммунизма, а «возврат к ленинским нормам», «ленинскому стилю работы». Эта декларация должна бы была означать возврат к Империи. Во-вторых, потребовалась соответствующая идеология. В идеале это был бы синтез имперских идей, «генетических» национальных ценностей и «готовой» коммунистической идеологии. Собственно, Программа построения коммунизма и Моральный кодекс строителя коммунизма в рыхлом, эклектичном неполном виде это содержали. Нацеливая граждан на активность, общество на развитие, они оставляли целый ряд вопросов вне обсуждения и, главное, сами коммунистические идеи оставались вне критики и, следовательно, развития. В-третьих, следовало фактически закрепить главный итог специфической организации общества - власти слоя партийных руководителей - причем слоя уже значительно более широкого, включающего в себя промышленную и военную номенклатуру. Лозунг «партия - направляющая и руководящая сила советского общества» позволял это сделать, обеспечивая поддержку членов партии, рассчитывающих и на возможности, которое это членство обеспечивало. Хрущев и Брежнев потрафили глобальному национальному ощущению в некоторых деталях: полеты в космос добавили к сознанию эфемерную компоненту "яблонь на Марсе", а гонка вооружений и противостояние Западу, как дань имперскому способу самоутверждения, была закономерной и потому тоже оправдывалась воспринималась в контексте перемен. Декларированная Хрущевым, но довольно туманная ориентация общества на творческое преобразование мира оказалась удачной находкой, поскольку позволила поиски, сразу не ограничивая их. Именно здесь локализовался и интерес к западному обществу, поскольку преобразование сопоставлялось с западным способом и стилем жизни.

Впрочем, неполнота перехода и иным ценностям сказалась, и гибрид Царства и Империи оказался нежизнеспособен. Империя не может быть полуимперией-полуцарством. Она обязана адаптировать новое. А тут был ограничитель. Фактически, роль новых социальных технологий в империи СССР играли идеи, которые не давали им развиться. Царство внутри этой системы оказалось жесточайшим конкурентом Страны.

 

Дальнейшая история – современная, она вся совершалась на наших глазах. Противостояние идеологических систем внутри русского и российского сознания никуда не исчезло. Ожиданий большей справедливости оказалось необоснованным, потому что она, оказывается, обеспечивается определенным социальным развитием. Демократы, которые обещали, что все наладится само собой, автоматически, тем самым просто дискредитировали себя. Снова возникло что-то вроде предпочтения империи, которая, впрочем, России не по ее нынешним демографическим силам. Снова есть потребность в единстве, которую дает ликвидация противоречий,  и которая питает новый национализм. И есть, все же есть попытки адаптировать к России некоторые социальные проекты, развитые в Европе.

 

 

Заключение.

Вроде бы простая схема нашей общей памяти в терминах нескольких идеолгических мемов способна довольно многое объяснить. Ориентация на  ценности религиозной справедливости, то есть ценности Царства, объясняет, к примеру,   стремление «к правде».

 Обращает на себя внимание то, что ценности «страны» почему-то, как правило, поддерживались реформаторами сверху, но не находили себе достаточное число сторонников внизу – за исключением таких коротких моментов, как, скажем, начало Перестройки.

Смешение самых различных установок породило специфический язык нашей жизни, когда одно и то же  понятие наполняется совершенно разным смыслом в зависимости от «идейного корня» говорящего.

Но самое главное состоит в том, что процесс нельзя назвать завершенным в последние годы – борьба смыслов и памяти продолжается и будет определять нашу общественную жизнь.


 
 


 
Tags: Меметика, Русская история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments