aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Categories:

Нешахматные истории Старого Семена: фрагменты советского эпоса.

До литературы (до Гомера, скажем) существовали песни и сказания.
Литература вырастает из них: приходит время и некто (в архаичной Греции это был Гомер)  собирает их и создает цельную картину, эпос. Появляется запись.  Так устная традиция подчиняется письменной.

Казалось бы, после этого литератор уже доминирует над устной стихией: устное им переосознается и пересоздается в цельное, качественно более высокое, литературу.
Но впечатление обманчиво: каждое время и каждая форма преходящи, а вот устная стихия вечна. И вообще бывает так, что литература о многом молчит, зато устный незаписанный эпос неистовствует, особенно когда устные речи, как у Шахерезады, делятся на дозволенные и недозволенные.
Но потом все же приходит литератор и начинает подчинять себе стихию. Впечатляющим примером такого "нового Гомера" был Ярослав Гашек, который открыл миру чешского  баюна Швейка, промышляющего кражей собак, но проявляющим при том комический  патриотизм австро-венгерского толка ("На Белград!"). Швейк  наполнил его роман  трактирными историями на любой случай жизни. Так Гашек  описал Прагу, войну, и мозаику судеб в принципиально негероическом эпосе.  

Но ведь и советское время кипело анекдотами, фольклором,  байками, устными историями, ожидая своего Гомера. Первый слой - анекдоты, схемы смеха.  Советское время будто бы  стремилось породить нечто  юмористическое, как это ни странно выглядит.  Вспомним кинокомедии, Райкина с авторами, которые для него писали (среди которых был и Жванецкий), КВНы, последнюю страницу в "Литературке". В свое время именно это жаждущее смеха общество горячо восприняло и Гашека, и новые публикации Ильфа и Петрова, как пришедших вовремя своих.  Весь этот юмор -   еще одна дегероизация времени, в которой обшество нуждалось, от постоянного героического страдая несварением желудка.

Второй, более тонкий слой - жизненные истории,  заметно более интересные. Кое-кто пришел за ними - особо стоит вспомнить Виктора Конецкого, у которого дневники с его собственными размышлениями мешаются с байками вымышленного Пети Ниточкина,  потом Сергея Довлатова, многим открывшим прелесть  обработанных жизненных анекдотов. Сложность тут в том, что тот же Довлатов все же  очень сильно  перерабатывал и "литературил" первичные истории.  У него  получилось нечто вроде Зощенко для "развитого социализма". 
Увы, у писателя все хорошо, но в этом случае эпос не удается: многое остается за кадром.
Но, возможно, так и должно быть: советскую имприю по масштабу созданного и навороченного   сравнивать надо с Британской империей, и эпос требуется соразмерный, хотя и непохожий, авторов больше, чем два или двадцать.
Так что тут еше очень многое впереди. Сильно подозреваю, правда, что большая часть этой литературы будет сделана не писателями, а сценаристами.


Ну, а теперь к байкам Старого Семена, который ваяет свой эпос практически по старинке, не сильно перерабатывая свои истории, а только выстраивая из них какой-то длинный, но в этом виде особенно интересный ряд.
Шахматные его истории я вспоминал, теперь несколько примеров нешахматных.
 
  

Как устроена память


Одна умная женщина, чуть ли не Ингрид Бергман, однажды сказала, что для счастья достаточно хорошего желудка и плохой памяти.
Маша вышла замуж довольно рано, лет в двадцать. Потом окончила институт, родила дочку. Но семейной жизнью была не очень довольна. Почему – не берусь судить. Может быть, мужа не любила. Или наоборот, муж уделял ей мало внимания. А может, ей не нравилось, что он мало зарабатывал. Так или иначе, она вдруг, что называется, загуляла. На полную катушку. Кончилось это разводом.
Прошло много лет. Маша снова вышла замуж, была вполне счастлива. Дочка выросла. А бывший муж тем временем стал преуспевающим бизнесменом. Жил на широкую ногу, купил дом в Испании. И однажды пригласил дочку отдохнуть пару месяцев на средиземноморском побережье, в его доме.
Потом Маша с возмущением рассказывала подруге:
- Представляешь, Верочка вернулась в Москву и первым делом спрашивает меня: «Мама, почему он такой богатый, а мы такие бедные?» Я прямо чуть ее не ударила. Но сдержалась, говорю: «Потому что твой отец подлец и нас бросил!»
- Маша, Маша, что ты говоришь, опомнись! Ты в своем уме? Забыла, как от него гуляла?
- Да? Ты серьезно? А я что-то такого не помню!

 

 

Мои театральные потрясения


Их было немного, за всю жизнь всего два.
Первое – это «Гамлет» с Высоцким в театре на Таганке, начало семидесятых, времена мой молодости. Мне чудом достались два билета на этот прогремевший и вошедший в историю театра спектакль. Пошел смотреть. А беден я был как церковная мышь, пригласить в антракте девушку в буфет было не на что. И вот ходим мы с ней кругами по фойе, и вдруг я вижу – прямо передо мной на паркете лежат три рубля! И пока я лихорадочно соображал, как бы их незаметно поднять, к нам быстрым шагом направилась дама лет тридцати пяти, подошла к трем рублям, уронила на них надушенный носовой платок, подняла и ушла.
Второе было много позже. Пошел я в как-то в театр «Современник». Действие еще не началось, сижу в зале. Передо мной сидит пара, ей – за шестьдесят, ему – за семьдесят. Хорошо одетые, ухоженные – и он, и она. И дама говорит своему кавалеру:
- Я тут второй спектакль уже смотрю. До этого видела один, назывался «Кот домашний средней пушистости» (это была инсценировка известной повести Войновича «Шапка», очень неплохой спектакль, с хорошими актерами, главную роль играл Гафт). Так там дело было в чем – писателям давали шапки из разного меха, а одному еврею дали из кошки, а он так расстроился, что помер


Всюду жизнь

Эту историю рассказывал мне когда-то один сослуживец.
Он был большим любителем оперы и в шестидесятые годы часто ходил в Большой театр. А там в туалете работал служитель.
- Ну, он меня одеколоном прыскал и тому подобное, я ему десять копеек давал. И так много лет. Не то что знакомый, но здоровались. А потом он пропал. А тут недавно зашел я в общественный туалет на улице, смотрю – он! Я ему говорю – что ж вы из Большого театра ушли, место-то хорошее? А он рукой махнул – Эх, интриги!

Как уходят из политики

В старые времена работала у нас в учреждении одна молодая женщина. Была она очень некрасива, толста, ходила в очках. Личной жизни у нее, видимо, не было. Может быть, поэтому занялась она общественной работой. Вступила в партию (КПСС, естественно). Потом выбрали её парторгом отдела. Работала на совесть, всю душу вкладывала в партийные дела. И вот как-то берёт она три дня за свой счёт - по семейным обстоятельствам.
А через три дня выходит на работу, идёт к начальству, и говорит - вы меня с парторгов-то снимите, мне теперь это неинтересно. Я замуж вышла!

Муки творчества

Как-то, давным-давно, сидел я в очереди к врачу , в районной поликлинике. Очередь эта и сейчас дело небыстрое, а уж тогда и подавно. И вот сижу и от нечего делать слушаю разговор соседей - мужчины лет за шестьдесят и женщины предпенсионного возраста. Я бы и слушать не стал, но первые же донесшиеся слова заинтриговали.
- Я не могу назвать вам свою фамилию, она слишком известна, - сказал мужчина. Я даже голову повернул, посмотрел на него - высокий, породистый, в дорогом финском костюме, да и лицо вроде знакомое.
- Вы не поверите, насколько трудна наша работа! Это муки адовы! Это забирает тебя всего, целиком! И главное - результат никогда невозможно предсказать заранее! Высочайший нервный накал!
И такие фразы он говорил еще минут пять. А потом сказал:
- Так и быть, я открою вам свои карты. Я артист кино!
Тут я посмотрел на него внимательнее. Да, что-то знакомое, наверно действительно артист. Потом еще несколько дней все пытался я вспомнить – где же он играл, этот артист. В каких лентах?
Бывает так – вот заело, и не отпускает. Однажды я недели две пытался вспомнить слова из припева одной песни Юрия Богатикова. Вспоминал, вспоминал, мучился. Неожиданно вспомнил: «Не остуди свое сердце, сынок!» Да уж. Лучше бы не вспоминал.
И вот через какое-то время смотрю по телевизору «Джентльменов удачи». И там главные герои - Леонов, Вицин и Крамаров в женской одежде заходят в мужской туалет. И перед туалетом очередь выстраивается. А первый в очереди – тот самый, из поликлиники. Высокий, статный. И он дверь приоткрывает и говорит:
- Девочки, вы скоро там?
 

Слово коммуниста

Один знакомый когда-то рассказал мне историю про свою бабушку.
Она была старой большевичкой, членом партии с дореволюционным стажем. А ее родной дядя эмигрировал в Америку, тоже еще до революции. Переписки они никакой не вели, и друг про друга ничего не знали.
И вот в начале тридцатых годов ее вызывают в ЦК ВКП(б). И говорят – ваш американский дядя умер и оставил завещание в вашу пользу. Он был владельцем крупной фабрики. Вам придется ехать в Америку, вступать в права наследования.
Та говорит:
- А зачем мне фабрика? Мне и здесь неплохо, у меня хорошая работа, коллектив меня уважает.
- Вы не понимаете! Стране нужна валюта. Получите наследство, фабрику продадите, деньги привезете нам. Поезжайте, все документы мы на вас уже оформили.
И она поехала в Америку. А там выяснилась, что ее американские родственники оспорили завещание в суде. Дело затянулось года на полтора. Ей даже пришлось этой самой фабрикой какое-то время управлять. Потом суд закончился, родственники отсудили часть наследства, но и бабушка свою долю сумела продать за несколько сот тысяч долларов, деньги по тем временам очень крупные. Она выполнила партийное поручение и вернулась в Советский Союз.
Ее принял сам Поскребышев, секретарь Сталина. Жал руку, благодарил, а напоследок сказал:
- Если у вас вдруг, хоть когда-нибудь, возникнут даже малейшие неприятности, обращайтесь прямо ко мне! Я всегда вам помогу!
И действительно. Когда лет через десять бабушка сумела с вольняшкой передать Поскребышеву письмо, ей заменили лагерь на ссылку.
 

Товарищ такой-то


Семья наша стояла в очереди на квартиру. Было это в семидесятые годы, при Брежневе. Год за годом очередь продвигалась, и наконец, лет через десять, мы были включены в план на следующий год. Помню, пришел я к инспектору, он говорит:
- Вы на что претендуете, на двухкомнатную?
- Нет, - отвечаю, - разве мы не имеем права на трехкомнатную при таком составе семьи?
- Ну хорошо, пишите заявление; «Прошу предоставить нам малогабаритную трехкомнатную квартиру». Потому что обычную вам на троих больно жирно будет. Мать и двое однополых детей!
И я сдуру такое заявление написал. И попал в ловушку. Дело в том, что малогабаритными считались квартиры, которых тогда в новостройках уже и не было. И поэтому, как объяснил мне инспектор, когда я пришел к нему в следующий раз, мы должны ждать, когда «освободится за выездом». И ждать можно было долго. Очень долго.
Не знаю, может быть, инспектор хотел получить взятку. А может наоборот, он действовал строго по правилам. Не берусь теперь, спустя тридцать с лишним лет, судить. Но тогда надо было что-то делать, так мне казалось. Год, в план которого нас включили, заканчивался, квартиры нам не предлагали.
И я пошел в райисполком, записался на прием к зампреду. Через месяц примерно он меня принял, выслушал и сказал:
- Мы разберемся и ответим, ждите.
Еще через месяц я получил письмо, где говорилось:
«Уважаемый товарищ такой-то!
Сообщаем, что ваша жалоба рассмотрена. В настоящее время предоставить вам квартиру не представляется возможным. По мере поступления в будущем году вам будет предложена соответствующая жилплощадь».
Пошел следующий год, ничего не происходило. И тут меня – не от большого ума - осенила мысль пожаловаться на чинуш из райисполкома в партийные органы. Начал я с горкома партии.
Забегая вперед, скажу, что и в ЦК КПСС я потом тоже ходил. Ярослав Гашек по аналогичному поводу, помнится, писал в «Швейке», что Кунерт был настолько глуп, что… Ну и я был не умнее этого Кунерта.
Приемная ЦК немного напоминала Курский вокзал. Это был огромный зал с телефонными будками посередине. Народ стоял в очередях к окошкам, где сидели барышни. Они выслушивали суть вопроса и решали: направить ли жалобщика к кому-то из работников ЦК на прием – тогда ему на бумажке писали номер местного телефона и он шел в будку звонить – или посоветовать обратится в другую инстанцию. Меня, если не путаю, отфутболили в Моссовет.
Ну а приемная горкома партии была много скромнее. Небольшая комната, стулья для посетителей. Прапорщик, следивший за порядком. За письменным столом с телефонами сидел заведующий приемной. Невысокий такой, слегка горбатый и немного похожий на Геббельса.
Когда я вошел, он выговаривал какой-то жалобщице:
- Недостойно ведете себя, товарищ такая-то! Вам было ясно сказано, что с этим вопросом вы должны обращаться не в горком, а в соответствующий отдел вашего райисполкома. А вы здесь кричите, мешаете работать!
Закончив с ней, он обратился ко мне:
- Слушаю вас, товарищ! Как ваша фамилия?
- Такой-то, - ответил я.
Он записал мою фамилию и вежливо, доброжелательно спросил:
- В чем ваш вопрос, товарищ такой-то?
Волнуясь и запинаясь, я все ему рассказал. Он подумал немного и говорит:
- Товарищ такой-то! Я вас записываю на пятнадцатое число на прием к Зое Ивановне. Напишите заявление, четко изложите ваш вопрос и приходите к четырнадцати часам. Вы знаете Зою Ивановну?
Я отрицательно помотал головой.
- Товарищ такой-то! – с легкой укоризной сказал он, - Зоя Ивановна очень крупный руководитель. И чуткий товарищ. Она вас внимательно выслушает, если будет необходимо, тут же позвонит в райисполком – тут он пальцем провел по лежащему перед ним списку - самому Александру Викторовичу. Приходите пятнадцатого.
Прихожу. Он меня спрашивает:
- Слушаю вас, товарищ! Как ваша фамилия?
- Такой-то, - отвечаю, - вы мне сказали прийти сегодня.
Он сверился с бумагами, потом говорит:
- Товарищ такой-то! Зоя Ивановна сейчас у Виктора Васильевича, вы понимаете, – тут он поднял глаза к потолку и я сообразил, что речь идет о самом Гришине, первом секретаре горкома и члене политбюро, - так что вам придется подождать. Вы заявление написали?
- Написал.
- Давайте, я пока посмотрю.
Посмотрел, все нормально. Велел ждать.
Жду, волнуюсь. Наконец он мне говорит:
- Товарищ такой-то! Проходите, Зоя Ивановна вас сейчас примет.
Зоя Ивановна оказалась такой, как я ее себе и представлял. Ухоженная женщина, лет под пятьдесят с пышной прической и большим бюстом.
- В чем ваш вопрос, товарищ такой-то? Давайте ваше заявление.
Быстро его пробежала глазами, взяла телефонную трубку, набрала номер.
- Александр Викторович? Приветствую вас, приветствую. Спасибо, праздник двойной – и восьмое марта, и сессия. Нет, поздравлениями вы от меня не отделаетесь, на сессии будет серьезный разговор. Да, тут у меня на приеме сидит товарищ такой-то, вот у него такие-то проблемы. Прошу рассмотреть и решить вопрос с учетом ситуации. Ну лады, лады.
Кладет трубку, и говорит:
- Вот, я пишу на вашем заявлении сопроводиловку Александру Викторовичу, видите: «Прошу внимательно рассмотреть вопрос и решить по возможности с учетом ситуации». Вам все понятно?
- Все, - отвечаю, - огромное вам спасибо!
И счастливый ушел домой. Через месяц получаю письмо из райисполкома. Дрожащими руками открываю, читаю.
«Уважаемый товарищ такой-то!
Сообщаем, что ваша жалоба рассмотрена. В настоящее время предоставить вам квартиру не представляется возможным. По мере поступления в текущем году вам будет предложена соответствующая жилплощадь».
И подпись – зампред райисполкома такой-то.
Ну, я решил, что произошло недоразумение. Зоя Ивановна договорилась с Александром Викторовичем, все обсудила, согласовала, написала резолюцию на моей бумаге. А бумага по недосмотру попала к заму, он же не знал ничего этого. И сочинил формальную отписку. Непонятно только, что мне теперь делать, к кому идти. То ли к Александру Викторовичу, то ли к Зое Ивановне. Решил идти в горком. Прихожу. Завприемной меня даже узнал.
- А, товарищ такой-то! Слушаю вас, слушаю. В чем ваш вопрос?
Я ему долго объясняю – так мол и так, Зоя Ивановна, Александр Викторович, то да се. А тут ответ прислали из райисполкома, вот он. Нельзя ли, дескать, еще раз поговорить с Зоей Ивановной, явное же недоразумение!
Он мне очень вежливо и спокойно говорит:
- Товарищ такой-то! Зоя Ивановна очень крупный руководитель. Имеем ли мы с вами право отвлекать ее от неотложных дел? Видите, вам ясно пишут, что квартира вам будет предложена в текущем году. Если этого не произойдет, то тогда, в следующем году, конечно, приходите, и Зоя Ивановна вас примет. Не волнуйтесь, ваше заявление находится у нас на контроле.
Когда я пришел в следующем году, он меня уже не узнал. Долго я напоминал ему всю эту бодягу, долго объяснял, как необходимо мне встретиться именно с Зоей Ивановной. Наконец он сказал:
-Товарищ такой-то! Зоя Ивановна сейчас не может вас принять. Она очень крупный руководитель, у нее, как вы понимаете, много неотложных дел. Но вы можете написать ей письмо. Она его внимательно прочтет и несомненно вам поможет.
Хотя моя вера в чуткость Зои Ивановны к тому времени немного ослабела, письмо я все же написал. Тут же, в приемной. И отдал этому, маленькому и горбатому. Немного похожему на Геббельса.
Через какое-то время прихожу на работу, во вторую смену. И мой завлаб дрожащим голосом мне говорит:
- Тебе звонили из горкома партии. Телефон оставили, просили с ними связаться. Какие у тебя дела в горкоме?
Я его успокоил, звоню в горком, представляюсь. Мне говорят:
- Это товарищ Трофимов. Вы писали Зое Ивановне, она поручила мне разобраться с вашим вопросом. Вы можете ко мне завтра подъехать? Пропуск я вам закажу.
Еду в горком. Не еду, а можно сказать, лечу. Уже не в приемную, в основное здание. Поднимаюсь на четвертый этаж, иду по коридору, ищу нужный кабинет. На дверях таблички: заведующий таким-то отделом, заместитель заведующего сяким-то отделом и так далее. Добрался я и до товарища Трофимова. Он оказался инструктором отдела легкой и пищевой промышленности. Молодой парень, мой ровесник.
- Да вы поймите, товарищ такой-то, горком ведь квартиры не распределяет, - сказал он мне, глядя в окно, - да и сложно сейчас с жильем. Я сам и то недавно только получил.
И я в конце концов понял, чем занимался все это время. Вот идиот-то! И это вместо того, чтобы сразу договориться по-хорошему в райисполкоме с инспектором. Для такого дела можно было бы и занять в конце концов!
Прошло еще несколько лет, квартирный вопрос был решен. Не так, как хотелось, но хоть что-то. И однажды, теплым летним утром шел я по скверу в центре Москвы. И вдруг увидел, что навстречу мне с большим портфелем в руке идет тот самый, маленький и горбатый. На работу, наверное. И возникло у меня в этот момент желание, можно сказать, мечта. Мечта несбыточная. Подойти и дать ему по морде. Со всего размаха.
Но слаб, слаб я оказался. Только и всего, что мимо прошел, смотря ему прямо в глаза. Он заметил мой взгляд, немного забеспокоился, посмотрел. Но не узнал, пошел дальше, помахивая портфелем. Да и как ему было меня узнать, столько их приходит в приемную каждый день, товарищей этих. Таких-то.

 

Уход


Я вез в больницу на «Скорой помощи» мою умирающую тетку. Ей было восемьдесят шесть лет. В молодости она была очень красива. И вот мы едем в карете – впереди шофер, она лежит на носилках, врач и я. Осень, темно, муторно на душе.

Тетка, старшая сестра моей матери, родилась в Киеве в тысяча девятьсот двенадцатом году. Какие-то эпизоды своей жизни она мне рассказывала сама, что-то я знаю от мамы. Немногое, очень немногое.

Таня (так я всю жизнь звал тетку) часто вспоминала еврейский погром. Он был то ли еще до революции, то ли во время гражданской войны. Их спрятал у себя дворник. Кажется, его звали Никифор. Толпа подошла к дому, Никифор нацепил свой георгиевский крест и вышел к погромщикам.
– Жиды есть? – спросили у него.
– У нас жидов нет! – громко и торжественно сказал дворник, осеняя себе крестным знамением, – мы, слава тебе Господи, православные, а не жиды!
Тетка моя, маленькая девочка, слышала это все. И даже подсматривала в окошко.

Родным языком моих деда и бабки был идиш. Дед до самой смерти плохо говорил по-русски. Иногда, правда, выпив немного, пел русскую песню:
На душе мне нудно,
Нудно и паскудно…

Дети же – мама, Таня и их старший брат Миша, мой дядя – говорили уже по-русски. Хотя идиш помнили и обращались к нему, если не хотели, чтобы дети понимали их беседу. У Тани от идиша осталась только легкая картавость. Которая, как она говорила, поломала ей судьбу. Дело в том, что тетка обожала кино. Она смотрела все, что тогда шло в кинотеатрах, и помногу раз. Знала фильмы наизусть. И мечтала сниматься в кино сама. Она была очень, до невероятности, красива. И, кроме того, видимо, у нее были способности – во всяком случае, тетка до старости великолепно изображала знакомых. Но кино стало звуковым, и Таня простилась со своей мечтой.

После школы Таня поступила в мединститут. Но не доучилась. Почему – не знаю, а спросить уже некого. Пошла работать в конструкторское бюро, в технический архив. У нее было много поклонников. Даже Зощенко ухаживал. Таня , помню, говорила: «Он был очень вежливый, тихий. И глаза печальные».
Потом она вышла замуж, муж был старше ее лет на десять. Брак был не зарегистрирован, но в те годы это не имело большого значения, такие браки давали семье все права. В тридцать седьмом мужа арестовали. А Таню вызвали в НКВД. Следователь после допроса сунул Тане записку. Он назначал ей встречу на следующий день, на городском стадионе. Ночь Таня не спала, обдумывая и гадая – что ей предстоит завтра. Все оказалось проще и страшнее. Следователь сказал ей примерно следующее:
– Значит, так. Я, наверное, скоро не буду там работать, а вам скажу вот что. Мужу вашему уже не поможешь, думайте о себе. Вы же не расписаны, когда будут вызывать и спрашивать о нем, отвечайте – мало ли с кем я спала!
И ушел.
Через несколько месяцев Тане подбросили записку от мужа. Он писал, что его отправляют такого-то числа с эшелоном из Киева, просил принести какие-то продукты и вещи. Таня пошла на вокзал. Там собралась толпа, в основном женщины – проститься со своими отцами, мужьями, детьми. Их загнали куда-то на задние дворы. И там они просидели трое суток, ждали эшелона с заключенными. Как привозили осужденных, как их сажали в вагоны, Таня не видела – было оцепление, и солдаты позволили подойти поближе только тогда, когда эшелон уже тронулся. Единственное, что она увидела и запомнила на всю жизнь – серые, абсолютно серые лица в крошечных оконцах товарных вагонов. Потом еще раз Таня получила от мужа записку – он выкинул ее из эшелона, писал, что их везут куда-то на восток. Больше она уже никогда и ничего о нем не узнала.
И она продолжала сидеть в техархиве и выдавать чертежи. Шел тридцать седьмой год, и по утрам люди сообщали друг другу новости – этого взяли, того взяли. Как-то утром она услышала, что арестовали инженера, который накануне вечером, перед самым концом рабочего дня, уговорил ее выдать чертежи. Таня не хотела – это же надо оформлять в журнале, а уже некогда, уходить пора, давайте завтра! А он: «Ничего, Танечка, я завтра с самого утра к вам подойду, и все оформим, не волнуйтесь!»
– И вот, – вспоминала тетка, – я сижу весь день ни жива, ни мертва – ведь раз арестовали, то они придут и на работу, его письменный стол обыскивать! А там – секретные чертежи. Которые числятся у меня в архиве и должны выдаваться под роспись в журнале. Выдала тайком врагу народа! И что делать? Ведь стол он закрыл на ключ, а ключ унес с собой. И никому не скажешь! И так я просидела до вечера. Рабочий день закончился, все ушли, остались только я и один пожилой сотрудник. И он меня спрашивает: «Что с вами, Танечка, на вас лица нет!» И я ему от отчаянья все рассказала. Он говорит: «Ну пойдем, попробуем, может быть, мои ключи подойдут». Не подошли. Он говорит: «Что же делать, что делать?» А потом придумал, отодвинул стол, взял отвертку и отвинтил фанерную заднюю стенку тумбы. Достали чертежи, я их отнесла к себе в архив. А назавтра действительно пришли на работу, вскрыли стол, обыскали и опечатали.
От всего этого Таней овладел жуткий страх – она боялась ареста. Ей помогли – устроили в психиатрическую лечебницу. Главврач встретил ее словами: «Не бойтесь, от нас не берут!»

Перед войной Таня снова вышла замуж. И уже на всю жизнь. Муж ее, дядя Леня, инженер, был, как говорили на Украине, западенец, то есть родом с Западной Украины. Еще студентом, посланный на практику, он своими глазами видел голодомор, чудом остался жив. С тех пор ненавидел Сталина лютой ненавистью. Когда в пятьдесят третьем году Сталин пятого марта, в день рождения дяди Лени, умер, он сказал: «Вот это подарок, так подарок! Такого подарка я за всю жизнь не получал!»

Во время войны Таня была в Челябинске, в эвакуации, а после войны переехала с мужем в Москву. В Москве же жила и моя мама, ее младшая сестра. И как-то Таня сказала ей:
– Маня, я боюсь! За мной ходят топтуны!
– Да брось ты, Танька, кому ты нужна – домохозяйка! Кто за тобой будет следить!
Но Таня уверяла, что следят, следят! Муж и сестра решили, что это у нее мания после пережитого. Но несколько лет спустя выяснилось, что за ней действительно ходили. Жена ее челябинского начальника, приревновав к мужу, написала на Таню донос – она поехала в Москву, чтобы готовить покушение на товарища Сталина. Но все обошлось – походили и перестали.

Таня родила поздно, ей было тридцать семь. Она еще очень много лет сохраняла свою красоту. К ней приставали в транспорте, на улице. Как-то она ехала в метро с дочкой, той было лет пять. И какой-то мужчина стал спрашивать: «Как тебя зовут, девочка, сколько тебе лет?» Пятилетняя Лена презрительно ответила: «Если вы хотите познакомиться с моей мамой, то так и говорите!»

Однажды Таня приехала к нам с большим лукошком отборной клубники.
– Где ты это достала? – спросила мама.
– Представляешь, ко мне сейчас в вагоне метро подходит женщина и спрашивает: «Вы не из Киева?» Из Киева, говорю. «Я вас помню! Вы были жуткая красавица!» И она подарила мне эту клубнику, она с дачи ехала!

Потом постепенно пришли болезни, старость, глухота. Таня дождалась и внука, и правнука. Похоронила мужа. Перенесла инфаркт. Часто повторяла: – я устала жить! Она слабела на глазах, рассудок ее угасал.

И вот мы едем в карете «Скорой помощи». Осень, темно, муторно на душе. Впереди шофер, она лежит на носилках, врач и я. Врач – такой интеллигентного вида мужчина, лет сорока, в очках и бороде. И я его спрашиваю:
– А вы Зощенко читали?
Он почему-то насторожился и отвечает:
– Смотря что.
Я говорю:
– А вот Зощенко за ней когда-то ухаживал.
Он понимающе кивнул:
– Да, для больного уход – самое главное!
И мы подъехали к больнице.

 

 

 


Источник - форум Chesspro.ru  "Старый Семен и его креативы"  страница 1 и далее.
Tags: Литература, Общество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments