aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Categories:

Моя перестройка (Университетская повесть) - Часть 2.


Нашу жизнь придумал Хармс.

Когда мне открылась внезапная истина об истории, которая просто-напросто случайна, я долго не знал, что с нею делать. Я, не то в шутку, не то всерьез начал собирать факты явных несуразностей исторических поворотов, которые должны были открыть следы вмешательства сочинителей в ее ход. Но потом я познакомился в библиотеке Иностранной литературы с историком Костей Лопаткиным и подарил ему свою идею, на развитие которой у меня не хватало сил и, главное, духа. А сам занялся загадочным хаосом нашей жизни. Откуда он взялся? Почему все время вспоминается Хармс, когда думаешь о хаосе?

Хармса придумал Гоголь. Это мне точно известно, потому что все письма Гоголя середины его жизни полны шуточками в стиле Хармса. Гоголь должен был как-то написать Аксакову или кому-нибудь из других своих знакомых, что в нем живет чудак, рядящийся под англичанина, в клетчатых штанах, и описать его причуды, и его способы творчества, и даже приложить к письму дурацкий текст англичанина, где Пушкин спотыкается о Гоголя, а Гоголь – о Пушкина.

Конечно, этого письма теперь нигде нет, потому что возмущенный до крайности Аксаков (или не Аксаков, а кто-то там еще) сжег письмо в печке. «Подумать только» – бушевал этот гоголевский корреспондент – «в Гоголе, великой надежде русской литературы, поселился какой-то англичанин, так нелепо шутящий с ней!» Зато Богу идея пришлась по душе.

 

Поначалу ему было некуда поместить Хармса, но, когда революция в России стараниями большого числа ее литераторов стала неотвратимой, решил, что именно после переворота будет необходим новый необычный творец.

Так Хармс и появился на свет в 1905 году, чтобы придумать все, чем мы будем окружены в новом послереволюционном мире. Кстати, в случае с Хармсом Бог поступил нестандартно: он оставил почти все гоголевские наметки будущего на поверхности – мол, догадайся, кто сможет. Бог чем дальше, тем небрежней обращался со своими секретными материалами, раздраженный человеческой тупостью. Я почти уверен, что ему нравятся догадливость, тонкая проницательность, вкус – но разве от нас такого дождешься? 

Вот даже и черновой кольцовский вариант разговора Пушкина с Александром I (Помните – разговор, якобы приснившийся Пушкину, кончающийся тем, что Александр ссылает Пушкина  в Сибирь, где тот пишет поэму о Ермаке и Кучуме? Его можно найти в сочинениях Пушкина.) остался нам, как доказательство чужого  вмешательства в нашу историю, – но кого, спрашивается,  это заинтересовало?

В 1941 году Хармса замучили в тюрьме, и советский мир поплыл без него неизвестно куда по инерции. К 1965 году, ровно через 24 года после смерти Хармса и 48 лет спустя после революции, инерция кончилась, и СССР зашел в окончательный тупик. Кто родился в 1965 году, тому уже не знать покоя.

После этого Россию надо придумывать заново – вот ее теперь и придумывают все, кому не лень.

 

Анекдот.

Мы с Делией Александровной Костаки-Мерц шли по кленовым листьям от Иностранки по набережной Яузы. От красавицы благоухало дорогими французскими духами и веяло  туманами,  и тут нас остановил бесцеремонный Лопаткин (с женщинами он всегда такой, потому они его и любят, что он не оставляет их самим себе) и сказал мне, что он, наконец, понял, что анекдоты не сочиняют люди, а их сочиняют черти. (О своей концепции чертей я еще расскажу, о Лопаткине тоже).

«Отнюдь», ответствовал я и сказал, что на спор придумаю анекдот. Меня, конечно, согревало внимание Делии, роман с которой только начинался, но хотелось также поставить на место Лопаткина, который был так невежлив с моей дамой, будто собирался отбить ее.  А, может, и впрямь собирался.

Я подумал минуту, и выдал:

«Итальянец, ухаживая за девушкой, дарит ей футбольный мяч и билет на матч Лацио – Ювентус.

Француз, ухаживая за девушкой, одновременно заводит романы с сестрой, мамой и парикмахершей девушки.

Немец, ухаживая за девушкой, катает ее на своем «Мерседесе» и издали показывает ей свой бумажник.

Японец, ухаживая за девушкой, дарит ей сад камней.

Англичанин, ухаживая за девушкой, дарит ей себя и требует ответного подарка.

Китаец, ухаживая за девушкой, дарит ей атлас мира.

Еврей, ухаживая за девушкой, знакомит ее с мамой и дает попользоваться пособием для поступающих на мехмат МГУ.

Американец, ухаживая за девушкой, все предложения, в том числе и нескромные, делает через адвоката.

Простой русский, ухаживая за девушкой, катает ее на  трамвае и угощает водкой. Русский интеллигент, ухаживая за девушкой, читает ей Пушкина, или, на худой конец, Блока, прикидывается богатым, как немец, пытается вести себя, как француз, но заканчивает роман поездкой на трамвае и водкой».

Лопаткин ушел посрамленный, назвав меня чертом.

Делия засмеялась и взяла меня под руку, сказав, что обязательно поищет, где я прячу свой хвост.

А анекдот я иногда рассказываю до сих пор с небольшим добавлением: 

«Новый русский, ухаживая за девушкой, дарит ей компромат на Березовского, Арафата, Путина и Буша». Русского интеллигента я сократил в соответствии с требованиями современной жизни.

 

Случай с Лопаткиным.

Тот, кто ходил в Иностранку в восьмидесятых, прекрасно помнит ее тогдашние стандартные блюда – яйцо под майонезом, вареные сосиски с горошком и кофе «экспресс» с кексом. Там, за кексом, мы и познакомились с Костей Лопаткиным, историком и жизнелюбом, аспирантом истфака. Чем мне нравился Лопаткин, так это массовой любовью женщин к нему: даже в библиотеке у него почти всегда была под рукой какая-нибудь красотка, на которую оборачивался весь библиотечный народ. Я, будучи знаком с ним совсем короткое время, узнал много красивых девушек и многих из них встречал потом в разных обстоятельствах. Лопаткина все они вспоминали с удовольствием. Он умел делать женщин беззаботными и нравящимися самим себе. В конце концов, Костя женился на одной из своих подруг, короткость кожаной юбки и  линии красивых бедер которой серьезно снижали научную производительность наших гуманитариев. Правда, и сам Лопаткин, вопреки своим обычаям, серьезно влюбился в это чудо природы и резко при том поглупел.

Не зря говорят о некоторых - «любимец богов и женщин». Если вас любит Бог – как не полюбить женщине? Лопаткин был невероятно одарен памятью, способностью к языкам и совершенно вольным ходом мысли. Он долго играл моей идеей, со смехом говоря, что вот есть уже один богоизбранный народ, который имеет преимущество в реализации своих идей и даже эксклюзивный договор на это с Богом, а нам нечего соваться в Божьи дела, но все же обещал проанализировать  мой список.

Обманул, собака; по наущению юной супруги и ее родителей стал делать бурную карьеру на кафедре античной истории, и список потерял для него интерес. Потребовалась перестройка, чтобы он вернулся к моим идеям вновь.

 Кандидат исторических наук Костя Лопаткин слегка отравился на Новый, 1992 год шампанским, которое он весь декабрь 1991 года продавал на улицах Москвы, зарабатывая на жизнь и умеренную роскошь для своей красивой жены. Оставленный себе ящик он выпил почти весь. Поэтому утром 1 января 1992 он года допустил идею вмешательства бога в историю, как гипотезу, и начал искать доказательства в пользу моей идеи. Его привлекла непомерная историческая роль знаменитостей с внутренними проблемами. К вечеру он понял, что в идее есть рациональное зерно. Он нашел мои листки с первичной разработкой темы, и ушел в исследование, деля исторические события на нормальные и фантастические,  исторические личности на реальные и выдуманные, перемены на ровные и сшитые. Помню его горячее письмо мне домой, где я оказался после армии; в нем Костя неопровержимо доказывал, что никакого Александра Македонского не было и быть не могло – если бы существовала нормальная, невыдуманная история. Но он был – и это было доказательством в   пользу моей идеи.

Лопаткин бросил свою заманчиво развивавшуюся торговлю вином (что было, кстати, несколько преждевременно, потому что только через год-два удачливых виноторговцев начали убивать ан масс), и зарылся  в книги, создавая методы  реконструкции настоящей истории, то есть истории, происшедшей естественно; так называемая творческая история, как начал понимать он, была нарисована на фоне настоящей. Жена не смогла простить Костиного экономического предательства и поспешила предать его тоже, но по-своему: она ушла к удачливому однокурснику Кости Мише Рингеру, звезда которого счастливо восходила одновременно в  «Московских новостях», журнале «Столица» и «Независимой газете». Она, однако, навещала бывшего мужа, по настроению убирала его квартиру и, как я знаю с Костиных слов, иногда даже с ним спала. Впрочем, с Лопаткиным женщины любили спать всегда.

Иногда эта бестия, бывшая жена, со смехом рассказывала Рингеру о курьезных находках Лопаткина, и тот начал ходить к Косте в гости послушать его: все же они были однокурсники. Рассказ катится к простому концу: Рингер с женой переезжают в США, где выходит фантастический роман Рингера «Меняем историю», взбирающийся на верхушки топ-листов мировых бестселлеров, выдерживая десятки переизданий и переводов.  Лопаткина лечат в психиатрической больнице на Белых Столбах.

Однако вспомним опыты Набокова: это всего лишь ложный след, который должен был померещиться бывшей жене Лопаткина, обнаружившей в бумагах Рингера набросок фантастической повести по идеям ее бывшего мужа. Я представляю себе, как она курит сигаретку с анашой над обнаруженными пометками и мрачно продолжает линии судьбы Лопаткина, Рингера и своей собственной. Но тут начинает действовать анаша, и ей вдруг становится хорошо – ведь все складывается в ее пользу. Если она предалась красавцу и умнице Рингеру, то это почти то же самое, как если бы вся их бывшая семья предалась ему. Очередь отдаться за беднягой Костей Лопаткиным. Красивую женщину даже начинает возбуждать эта фантазия – она представляет  себе, как энергичный ум Кости по-женски уступает мощному разуму Михаила, и успокоено идет наполнить  ванну.

Но ничего подобного не случилось – жизнь вовсе не  галлюцинации какой-то там красавицы, чья красота, в свою очередь, всего лишь особое отражение ее телесных подробностей в мужских глазах, поддержанное обратной связью.

Все было иначе.

В издательстве «Протополис» в 1994 году вышла книга Лопаткина «История фикций», в которой, в частности, утверждалось, что половина истории Рима буквально высосана из пальца Тацитом, что Греция – это всего лишь литературная традиция, идущая от мифов Гомера, что средневековые войны в Европе возникали как результат литературной конкуренции расплодившихся там хроникеров, что Россию придумал Бог - вначале как буферную зону, куда сбрасывал недодуманные своими авторами сюжетные линии истории.

Потом божье творение вдруг пошевельнулось – появились и в нем свои сочинители. Бог дал России свободу и даже полюбил, как позднее неудачливое дитя, спасая его от гибельных выдумок западных сочинителей  и помаленьку ведя вперед; в книге Лопаткина на материале «Игрока» излагалась гипотеза о том, что Бог заключил договор с русским народом в лице Достоевского во время их встрече в Бадене.

 Перевернулись все привычные понятия. Появились невозможные имена и идеи. Землетрясение поколебало твердые постаменты. Лопаткина поставили в один ряд с Гумилевым, Фоменко и Пелевиным. Потом его слава  увеличилась еще более и приобрела харизматический оттенок, благодаря приливу новых читателей, но особенно интеллигентных читательниц. Ироническое повествование, странность давних реминисценций истории  ласкала души истомившихся по пище для ума с виду простым, но на деле куда как изощренным, сюжетом, и Лопаткин был неотвратимо перемещен своими поклонниками в ряд со Шпенглером, Борхесом и Павичем.

Я слышал от пьяного Кости в его любимом ресторане «Карусель», куда он зазвал меня с очередного гонорара – на этот раз за фильм для BBC (не военно-воздушных сил, конечно), как бывшая жена пришла к Лопаткину, одетая в новехонькую кожаную мини-юбку, и застала Костю в постели с девушкой и веслом. Девушка лежала справа, весло слева, все трое курили травку и смеялись Костиным  шуткам. «К нам, к нам», закричал Костя, завидя жену и придвигая к себе весло, чтобы освободить ей место. Но жена не захотела остаться с Костей в  сомнительной компании и покинула его навсегда.

Так благополучно завершилась созданная обманом мировая история. А что я? Посмотрите-ка Костину книжку – он благодарит меня там за полезные советы. Какие еще советы, японский городовой? Мне уже изрядно надоел  неблагодарный  Лопаткин.

 

Бассейн имени Весны.

Сдав свою первую сессию на филфаке, я ехал домой и в поезде повстречал Колумба. Мы были из одной школы и недолгое время бегали на лыжах в одних соревнованиях. Колумб побеждал в них, я приходил в конце. Он был старше меня на два года, но  просидел лишний год в шестом классе, компенсировав это  выполнением нормы мастера уже в десятом. Был он, что называется, лось – мощный от природы, невероятно жилистый парень, сделанный из той же материи, из которой делают всех лыжных чемпионов. Теперь он бегал за ЦСКА и был невероятно горд собой.

Колумб был рад видеть свидетеля своего взлета, и мы пили какую-то  кислятину в вагоне-ресторане абаканского поезда, заедая ее жареной колбасой. Колумб при этом рассказывал, как бежал эстафету с корифеями на базе сборной во Владимире, и как сам Завьялов сказал ему, что он молоток и далеко пойдет.

Потом мы взяли бутылку «Саперави», которое оказалось много вкуснее «Рислинга», и стали вспоминать нашего тренера, который был чудак,  брил голову наголо, и  умел замечательно играть на гитаре; он бегал с нами весной по почти растаявшим полям, где снега оставалось по краю для единственной лыжни, гонял  нас, как бешеных собак летом, и обещал всем спортивное будущее, которое кое-кому все-таки досталось.

Мне с тех пор остались  февральский лес, наполненный на полянах солнцем, а под деревьями тенистым холодом, скрипящий под быстрыми лыжами  снег и прекрасный воздух моей холмистой родины.

Воодушевившись от воспоминаний, Колумб обещал сделать мне абонемент в бассейн недалеко от МГУ, гордясь своими невероятными связями. «Пойдет тебе бассейн в Лужниках на семь утра?», спросил он  меня. «Конечно, пойдет», согласился я, не очень веря всегда надежному Колумбу – он был немного пьян и хвастался. В самом деле, месяц после нашей встречи в поезде о Колумбе не было ни слуху, ни духу.  Но не поверил ему я зря. Он дозвонился мне в общагу: с апреля меня ждал квартальный абонемент в Лужниках.

Вспоминаю то время с каким-то благоговением и желанием продолжить его, когда только удастся.

Я вставал вначале в шесть. Соседи по комнате ложились не раньше двенадцати, поэтому это было непросто. Зато замечательно было выйти из общаги, будя дремлющую вахтершу, увидеть красный свет недавно вставшего низкого солнца на подмерзшей за ночь улице, испытывая откуда-то изнутри подымающееся веселье, пройти в темной холодной тени мимо черных четких контуров деревьев сквера, дыша исключительного вкуса весенним утренним воздухом, сесть на семерку возле Института механики и ехать потом в дребезжащем троллейбусе навстречу солнцу по верху Ленинских гор. Хорошо было выйти у спрятавшегося в деревьях института геохимии и спуститься по эскалатору к метромосту. Я пересекал его, глядя вниз, на грязную мутную воду весенней Москвы-реки, довольно заметно трясшую опоры моста, и быстро достигал входа в бассейн.

Там я быстро раздевался, бежал под плотные струи душа,  нырял в так называемый выплыв и оказывался в бассейне, дышащем паром в морозный воздух. Вначале я плавал по 50 метров, отдыхая в перерыве, потом по 100, а потом начал накручивать личные рекорды – 500, 1000, 1500, 2000 м, пока не достиг того, что плыл и плыл безо всяких остановок от семи до восьми часов, а потом и до полдевятого. Я плыл день за днем, и солнце, которое вначале не добиралось до бассейна и к концу занятия, в мае грело мне спину.

Сил у меня стало больше, и я так радовался всему происходящему утром, что пустился в погоню за ранним солнцем. Я вставал раньше шести и бежал через университетские скверы к метромосту. Я видел, как кончились ночные морозы, как появлялась первая трава, как раскрывались листья самых нежных оттенков зеленого, как скверы наполнились птичьим верещаньем, и как на нагретом склоне Ленинских гор проклюнулось несколько сморчков. Всю эту московскую весну я видел   своими глазами, день за днем.

Только суббота и воскресенье были без плавания. В воскресенье я спал чуть не до полудня, выбирался в центр Москвы или на одну их полюбившихся мне окраин и следил за весной там – на бульварах, в Коломенском или Царицыне, где на развалины неудавшегося дворца лазили скалолазы.

Я был чертовски одинок этой весной, но мне это нравилось.

В мае солнца было так много, что юные девицы из какой-то там спортивной группы, плававшие на соседних дорожках, выбирались на бортик из бассейна и сидели, болтая между собой. Их ступни светили сквозь воду на соседней дорожке, и волновали меня.

Все мы из того бассейна были уже загорелы и полны весны, как мало кто в городе. Когда я проходил через маленькое фойе к выходу, на меня будто бы ожидающе поглядывали те же юные девы со спортивными сумками. Мне было некогда – меня ждал университет, куда я то и дело опаздывал на лекции, зато чувство общности с этими спортивными девочками меня почти не покидало.

В июне началась сессия, и я встретил лето в воде и легко сдавал экзамены, будто бурным кролем наплывая на них.  Кончился июнь, кончился мой абонемент. Колумб куда-то исчез в своих военно-спортивных далях – поехал, что-ли, открывать Америку? - и кончился короткий трехмесячный кусок счастья, оставив мне расширившиеся плечи и эти вот воспоминания.

Я верю в то, что наша жизнь не непрерывна: она состоит  из нескольких жизней, которые перемежаются между собой. Одна из них совершенно счастлива, но ее кусочки коротки. Другие жизни иногда трудно разделить и различить, но я уже понял, что одна из них осмыслена, хоть и сложна, как головоломка, вторая совершенно изнурительна и лишена разума, третья – живется по воле других, четвертую приходиться жить совершенно самостоятельно, будто не было никого до тебя и ты все-все должен выдумать сам. Может, есть что-то еще, но я еще не так мудр, чтобы ощутить полностью, что кроется во мне и других. Нет, точно есть что-то еще!

Единственно, что я ощущаю безошибочно, так это переходы между разными режимами бытия. Я вдруг узнаю, как возвращается изрядно подзабытая прекрасная жизнь с ее запахами, пейзажами, красками, моими радостями от всего этого, новыми людьми, напоминающими прежних дорогих сердцу знакомых, – и я будто вздыхаю облегченно, оставив позади кусок полужизни - полусна с его безвкусием ко всему, его безмыслием, его нелепыми персонажами – хотя потом начинаю это чем дальше, тем больше вспоминать и даже немного желать возврата в эту полудрему, где так славно фантазируется и легко сочиняется.

А откуда это ощущение перемен, желание их? От  перехода к счастью, который совершился тогда, много лет назад в начале апреля, от  легкости бега по чуть вязким дорожкам, воздуха, полного солнца, и  тумана с привкусом хлора над дорожками бассейна имени Весны.

Каждый мой кусочек счастья примыкает к той счастливой поре
(Продолжение следует)
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments