aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Моя перестройка (Университетская повесть) - часть 5.


Новые времена.

Между тем, пока я предавался армейскому воспитанию, настали новые времена. У партии окончательно кончились идеи, которые до Хармса придумывали Ленин и его Энгельсы, а потом люди с говорящими фамилиями типа Хрущев, Суслов и Тяжельников.

Рулить страной взялись люди, гордившиеся тем, что они перестали платить комсомольские и партийные  взносы. Марк Захаров показательно сжег свой партбилет перед телекамерой и снял фильм по сказке Шварца, в котором звал убить дракона раз и навсегда. Шахназаров, сын знаменитого советника Брежнева, тоже снял поучительную сказку «Город Зеро». Мы попытались жить в их сказках – ничего у нас не вышло.

Я лучше многих знал, что новые времена не берутся, откуда ни возьмись: все уже было придумано загодя, в стране было полным-полно давно написанных пьес. Сначала в ход пошли инсценировки анекдотов, и невероятно разрослись анекдотические фигуры. Страна стала Городком.

Тут и там замелькали в нашей жизни вставки блатных песен – с их «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла!» с трупами в парадных и взорванными машинами. Завертела задом в атласных трусах Маша Распутина – и скольких дам и даже господ побудила к тому же самому занятию!. Вчерашние таксисты и ресторанные мэтры начали таксировать и мерить набитые грабежом и воровством деньги, как лесорубы сваленные стволы, чиновники и директора, недолго думая, схватили сценарии Драйзера и взяли себе роли капиталистов. Москва обрастала скворечниками торговцев, ученые потянулись делать карьеру на Западе, многие чудаки совершенно по «Золотому ключику» поверили, что деньги начинают расти, если их закопать:  миллионы буратин тащили свои монетки во Властилину, «Тибет» и МММ – так каждый что-то придумал свое и внес в эту жизнь. Только такие, как я, перестали придумывать и исчезли из поля зрения, потому что наши изобретения были личного плана, а жизнь стала, как никогда, общественной вещью.

Я появился в Москве зимой, и Черняев, преподававший английский в МИСИСе и на дому, пристроил меня к урокам английского – язык я, слава Богу, не забыл. Жизнь моя покатилась по новым рельсам, помаленьку становясь из чужой своей. Еще я запросил рекомендацию из части и поступил на подготовительное отделение биофака.

 

 

Физика высоких чувств.

Наверное, именно армия склонила меня к изучению биологии человека – там все инстинктивное выступает вперед. Не зная себя, как мы можем понять, через что пробивается Слово, что в этой жизни сочинено не им, а биологией? Человек возвращается из армии, будто  зверь выскакивает из клетки. Первых полгода после армии я хотел провести на танцах, плотно касаясь все новых и новых девушек. Я мог спать на гвоздях, питаться дешевыми рыбными консервами с хлебом и  пить одну водку – казалось бы. Можно сказать, что я был тогда гениален – как Караваджо или Хемингуэй, только вот писать разучился совсем.

Человеку с уравновешенной жизнью трудно совершить что-либо выдающееся, потому что такое деяние состоит из сплошных отклонений. Жизнь должна быть сплошными попытками. При этом каждое деяние имеет в виду неудачу, а иногда и группу неудач. А каждая неудача - это привкус смерти. Смерть повышает цену жизни. Но что делать, если жизнью гения пытается жить человек с дарованием немного выше среднего? Ответ: его риск становится много выше.

Гениальный Дон-Жуан рискует погибнуть от рук обманутого мужа и такая смерть – естественна для него, а для обычного, среднего любовника нормальна случайная смерть от руки хулиганов на автобусной остановке на пути к подруге; Эдисон ставит ставку за ставкой, все умножая – и выигрывая, а слабосильный изобретатель соревнуется с неизвестным и новым явлением, ставя на кон веру в себя – и, проигрывая, выходит из игры человеком без этой веры, и ему остается по гроб изобретать причины той главной неудачи и жить жизнь после смерти; Наполеон берет власть, а рядовой революционер заглядывает однажды в дуло винтовки.

После армии довольно многие гибнут, потому что жизнь гения плохо дается рядовому человеку – даже если он стал в армии сержантом.

 

Нет, я не учился на физфаке – физический поворот в начале моего текста был совершен по законам инерции шутки. Я прошел через подготовительное отделение биофака, которое далось мне удивительно легко, и тогда-то я познакомился с Никой, которая, действительно, училась на физфаке. Услышав это от нее в компании на одном дне рождения, куда я попал довольно случайно, я тут же засыпал ее шуточками, которые носили  армейский оттенок. Я спрашивал Нику, правда ли, что на физфаке любовь физическая, в духовных академиях – духовная, а  на философском факультете – платоническая? Ника сощурилась и спросила, не в  животноводческом техникуме ли я учусь? Отнюдь, сказал я, я мечтаю об истории и исторической любви – как у Наполеона с Жозефиной. Ника и пошутила, что если я и буду историком, то разве что древней Греции, населенной сатирами, фавнами и прочими козерогами, которые соответствуют своим стилем таким богатым натурам, как я, и что Наполеону его жена нещадно и исторически документировано изменяла.  «Эх, Ника», - закручинился я, - «я-то это знаю давно, но что же вы губите такую идею! Представьте себе экономную любовь экономистов, геометрическую или вероятностную – математиков,   скандальную или исследовательскую – журналистов, романтическую, среди камней, – геологов, представьте себе гомункулусов, которые варят в своих колбах влюбленные химики!» Ника засмеялась, и сказала, что я – явный филолог и мои упражнения  созданы нарочно для девичьего уха. Ей же лично обидно, что из всех видов любви ей достается только физическая. 

Давно мне не попадались такие тонкие девушки – года два-три,  наверное! Я сообщил об этом Нике, а она спросила меня, неужели она уже попалась? И что случилось с предыдущими девушками? Я засмеялся радостно. Из компании мы в конце вечера ушли вдвоем.

Хотя и не сразу это получилось. Было застолье. Помню, как два черноволосых, заносчивых грузина, приглашенных именинницей, пели хором: «Дорогие друзия, приезжайте в Грузия!», но, когда я заговорил с одним из них, он отказался поддерживать со мной разговор, шалея от собственной значимости. Второй, такой же гордый, со смешным именем вроде Мамико, танцевал с Никой. Мне стало тоскливо, я опрокинул в себя стакан вина. В голове закружилось, но веселее не стало. Ника танцевала, рука Мамико – так мне показалось - ползла с талии на ее бедра. Я отвернулся и подумал, что пора двигать отсюда.

Вдруг Ника опустилась рядом со мной на стул и сказала: «Не печалься так, никуда я от тебя не денусь». Как она рискнула произнести такое? Что она могла знать о моих ощущениях? Я бы не сказал, что думал о НАС, но ее слова внесли правду. Я улыбнулся, и мы пошли танцевать – наши слабо замаскированные объятья окончательно смутили негодяя Мамико. Собственно, ни он, ни его друг меня уже не волновали – подумаешь, два странных иностранца (вот именно, игра слов), скрывающие растерянность от Москвы под маской гордости. Чем им особенно гордиться-то? Впрочем, у обоих были замечательные костюмы и красивые туфли, а курили они «Мальборо».

 

Но, увы, у нас с Никой сложился явный мезальянс: она делала диплом на физфаке, я изучал школьную программу. Я переселился к ней в Главное здание (ее соседка по блоку вышла замуж, но из общаги не выписалась), и по утрам мы выбегали из него в спортивных костюмах и кроссовках под осеннее небо – то цвета выцветшего голубого ситца, то полотна разных оттенков серого, то просто под мелкий дождь, унылое сеево, пока, наконец, не выпал комковатый снег, висевший на кустах пучками ваты. Упорная и целеустремленная  Ника бегала и по снегу, а я ждал ее в постели – иногда она снова ложилась ко мне, и была прохладна и горяча одновременно.

Диплом занимал много времени Ники. И у меня его тоже было мало, потому что меня все больше использовал в своей развивающейся «системе» Черняев. Бесконечные попытки научить произносить “th” не как «т» и не как «с» хорошо одетых  дам и господ «a la Mamiko» занимали немало моего времени.

В черняевской «системе» было много наших прежних «пушкинистов», и я подумал как-то: «Так вот для чего мы когда-то познакомились, и вот для чего Кольцов отменил переезд Пушкина в Америку – чтобы туда ехали эти дамы и господа, которые с готовностью говорят «Оу, Поушкин!» - и только с ними он переедет в Виржинию и Калифорнию!»

 С Никой мы встречались по вечерам, обычно это было уже после девяти часов – мы делали ужин на общей кухне, разговаривали и смеялись. Так, как мы смеялись с Никой, вряд  ли удастся посмеяться с кем-нибудь еще. Лучший смех в соседстве серьезных вещей – иначе как ему стать таким захватывающим и – безоговорочным, что ли?  

Однажды я заехал за ней в лабораторию, потому что мы собирались на концерт в Дом художника. Ника сидела за компьютером,  тогда еще редким  в Москве дивом, и строила графики по результатам дневной работы. Когда “Гарвард графикс» нарисовал ей какую-то кривулину, то лицо Ники осветилось счастьем, к которому я не имел никакого отношения – у нее что-то получалось в этой жизни. Помню свое ревниво-восхищенное чувство:  мне всегда нравилась радость Ники, но тут я вдобавок  засомневался в себе.

Слишком серьезные люди мне не нравятся – я не люблю тяжести мира. Но тот кусочек жизни я проживал куда серьезней, чем обычно, и мне было хорошо. Думаю, это ощущение целиком задано Никой. Наверняка я тоже что-то ей давал: мой мир был полон словесного,  нефизического произвола, все в нем мерцало и превращалось. Вместе мы были нечто большее, чем поодиночке. Собственно, так и должно быть, ведь жизнь, как я когда-то формулировал, это или сложносоставное или сложноподчиненное предложение.

Но мало ли кто что и с кем может составить – у жизни свои траектории. После блестяще защищенного диплома Ника поехала за шефом в Америку – он позвал ее в аспирантуру в Новую Англию. Блестящий шанс! Я сказал Нике, что надо использовать его – да и она понимала, что надо. Помню, как мы немного занимались английским языком в наш последний месяц. «I am from Russia. Do you know the (тс, тс) great Russian poet Alexander Pushkin? My specialty is the (тс, тс) physics of solid state».

Кстати, как там мечтал поэт Владимир Ленский?

«Он верил, что душа родная,

Соединиться с ним должна,

Что безотрадно изнывая,

Его вседневно ждет она…» 

 

Замечательно – Пушкин имел силу смеяться над чувствами и даже пристрелил Ленского, чтобы тот не очень ими мучился.



 (продолжение следует)
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments