aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Моя перестройка (Университетская повесть) - часть 7

 

Бульварная проза жизни.

Мы встретились с Лехой Басмановым все в той же Иностранке. Я увидел  худую длинную фигуру, жесткую черную щетку волос и ножевой профиль и окликнул его: «Басманидзе»!  Леха недоуменно повернулся в мою сторону и, узнав меня, скорчил невероятную рожу.

Я был рад Лехе, он рад мне, и мы вышли из библиотеки и вскоре оказались на Чистых прудах, где примостились пить пиво на скамейке. Встреча старых знакомцев – это встреча воспоминаний. Новому трудно найти место среди прошлых обломков, и потому встреча – это, как правило, крах подлинного общения. Люди меняются, а вынуждены играть роли прежних. Не то, чтобы их в них не было вообще, но вокруг все изменилось!

 

Басманов был одет во что-то красивое и дорогое. Я спросил его, что он делает. Басманов, как всегда, был очень понятлив, потому что услышал не только вопрос, но и поймал мой предыдущий взгляд на его одежду и сказал «На телевидении. У Кости Эрнста. А это все – просто обязательная униформа. Там все себя так или иначе подают. И ты знаешь, я тебя очень часто вспоминал. Ты когда-то теоретизировал про то, что мир – это исполнение желаний разных там людей. И мы, фактически, с этим работаем. Ловим желания, делаем программы. То есть сделали из угаданного тобой процесса технологию. Лучше всего идет то, что желает большая часть населения. Оттого, конечно, у нас на телевидении нет никакой элитарности. Да и высокая культура – она не нужна  массе. Она нужна только нам, технологам. Чтобы мы могли двинуть, куда надо, публику. По законам поворота сюжета».

«Но, Леха», - запротестовал я – «без высокой культуры в твоей аудитории будет известно что: сплошные дурацкие зрелища и развлекалова. И никуда ты не поведешь никого. И вообще это все было в других странах. А потом неизбежно почти прошло. Зачем же играть не в свою игру?»

Леха не соглашался со мной – верил в то, что он будет управлять процессом. И еще Басманов вдруг заговорил о литературе. Хотя прежде, на филфаке, где этому было самое место, такого за ним не наблюдалось. Там он читал редкие книги, которые добывались им в невероятном множестве. Если учесть, что все прочитанное им запоминалось, то не было у меня более эрудированного приятеля.

Теперь Леху интересовало появление нового в литературе.  «Представь себе», - сказал он, - «роман, в котором Болконский – женщина («Кавалерист-девица» - мелькнуло в моей голове), а Наташа Ростова – мужчина. («Болконский» - решил я).  Это и есть эволюция литературы –  новые литературные вещи получаются переворачиванием уже существующих. Хочешь понять современную женщину – найди в ней мужчину, хочешь понять современного мужчину – ищи в нем женщину, все новые сюжеты – переписанные старые».

Я напомнил Лехе, в свою очередь, пушкинскую «Барышню-крестьянку». Героиня - Золушка наоборот. Сюжет – сокращенная и лишенная  поисков ножки для туфельки «Золушка».

«Вот именно!» - поднял вверх палец Леха. «Ножку искать не нужно! Пушкин на такие вещи имел нюх – поняв, что ему нравятся ножки, он описывал эту тягу, и тут же шел дальше, создавая ситуацию, в которой  обходился без этих восторгов. Пушкин постоянно наступал на горло своей  только что спетой  песне и потому так быстро шел вперед».

«К могиле»,- сказал я мрачно.

«Верно», - сказал Басманов. «Пушкину надо было снести измену – неважно, была она или нет. И тогда можно было сделать еще один шаг вперед. И Россия шагнула бы вперед с Пушкиным».

«И стала бы Америкой?»

«Нет. Шаг был бы другой. Помнишь «Выстрел» и Сильвио? Такого героя придумал бы разве что Достоевский».  
Хороший у нас вдруг пошел разговор.
 
Мы взяли еще пива и купили воблу у какой-то торговой личности, которая терлась у ларька с сумкой, полной вяленой рыбы.

Я рассказал Басманову о царевиче и о биофаке. Он посмотрел на меня с кривой ухмылкой: «Ну, вот – Анти-Пушкин! Или  АнтИпушкин.  Историк, елкина вошь. Филфак оставил ради больших планов, но ни черта  не хочешь в жизни и литературе, одни девочки на уме и у тебя, и у царевича.  Придумал себе хорошенькую судьбу  -  биологический факультет, где таких девочек тьма. Ты бы еще Алексея в Кембридж сдал, на тамошний биофак фак-фак.»

Я засмеялся и сказал: «Ну, Леша, произошла смена парадигмы. Типа той, что ты описал.  Это раньше герои жили, а писатель их наблюдал и описывал. Теперь  персонажи пишут, а писатели живут. Теперь настоящий поэт не пишет, но живет среди стихотворцев, которых не печатают. Они считают его бездарным, лишенным настоящей жизни. Даже пытаются отбить у него жену – неудачники пытаются убедить ее в своих талантах.  Как тебе?»

«Туфта полная» - засмеялся Басманов – «но в качестве ассистента я мог бы взять тебя в нашу команду. Давай, бросай биофак и начинай работать!»

Я усмехнулся. И мы снова взяли пива.   И нам было очень хорошо на старом бульваре. А мимо на 39-ом трамвае проехал Александр Сергеевич, обнимая мою пролетарку. Она посмотрела в окно, узнала меня, но не подала виду и обернулась к своему спутнику. Наверное, она все бы сделала для него, уж не говоря о такой мелочи, как кольцо в носу.  А он – он, может, думал, что когда-то любил, но это теперь никуда не годится. Любовь – не сюжет для современной литературы. Это всего лишь надежда на счастье.

 

Биофакт.

Леха назвал биофак биофактом моей жизни.

После нашей абстрактной филологической стекляшки, просвеченной солнцем, - это на редкость плотный, материальный факт. Но и очень одухотворенный. Биофак удивительно напоминает мне общий дом Плюшкина, Собакевича и Манилова. Вы только посмотрите на крепкий дуб его панелей, хлам его шкафов и растворенные в воздухе коридоров блаженные мечты. Там даже есть маниловский мраморный мостик, и купцы с товарами под ним! А в стенных шкафах живут беглые белые мыши! 

На биофаке каждому полагаются биологические мысли обо всем, о чем на филфаке думают филологически. И я понемногу начал думать, как биолог. 

 Каждая жизнь – изменчива. Эволюция - это непрерывное переворачивание, попытки обратить возникающие возможности в цели и выгоды существования. Как я уже говорил, у нас есть несколько жизней,  которые мы живем вперебивку. Возможности у них разные. Как вести их вместе – непонятно. Может, в умении совмещать разные жизни -  тайна счастья и таланта?

Начались занятия, и меня вновь перевернуло. Не стало привычных опор, я оказался в открытом пространстве. Если счастье в любви – то я был прямо в его преддверии. Кругом было много красавиц – биофак ими славился. Самой красивой в группе была Наташа. И ноги ее были стройны, и уверенность в себе завидна. Я, вслед за Басмановым, даже представил себя на ее месте – демонстрирую всем свою красоту и ореховые глаза, никого при этом не поощряю, зачеты сдаю первой, экзамены – только на пять – вот вам, жалкие самцы! Право, Леха обогатил мою жизнь новым ракурсом.

Самым опытным в нашей группе был, конечно, я. Тылы мои были как никогда крепки: брюки и туфли выглядели, как у Мамико, – спасибо английскому языку.  Но – что такое я был? 

Женщине в этом переменчивом мире всегда есть из кого выбрать – современный Зевс  то становится быком-налетчиком (трепещи, Европа!), то летает генерал-политиком Лебедем, то сыплется золотым дождем какого-нибудь наглого банка с якобы «столетней традицией» (откуда?). А я - я просто  биофакт своей единственной жизни, которой не устыжусь даже перед красавицей.

Всю человеческую историю брачные пары создавались, как полагается в природе – хорошая самка, сильный конкурентный самец.  Сейчас выбор пары начинает зависеть от тонких вещей – музыкант выбирает музыкантшу, аспирантка делает свой выбор, слушая яркое выступление аспиранта, два профессионала разглядывают друг друга, понимая – «вот оно!» Результат – дети, которые созданы этой автоевгеникой. Спустя несколько поколений такого отбора, люди будут различаться очень заметно – дети моих знакомых, кажется, почти всегда талантливей родителей. Мы начинаем жить в иных временах.

Биология говорит еще, что потенциал каждой единицы раскрывается условиями жизни. Поэтому в природе всегда в моде разнообразие: при смене условий первые станут последними, а последние – первыми. Ну, как в Библии или «Анне Карениной».

 

Чего же я тянусь к Наташке? Кто играет мной, какая природа? Неужели прав Леха, и меня ничего в жизни не интересует, кроме девочек?

А что если так: мужчина учится у женщины, женщина – у мужчины? За привычными причинами, любовью и сексом, – любовь к учебе?

Боже мой, оказывается,  мы все любим учиться! Какие разные университеты мы все проходим! Он кончил Гарвардский! Чушь! Да я прошел  Дели-Ленско-Никейский! И завтра поступаю в ученики к юной прекрасной деве! Пожелайте мне успехов в учебе! Прекрасных оценок в парном катании!

 

Выдумываю мир.

Вчера мы шли с Наташей к Трехзальному корпусу на физкультуру.  Ей было неловко – у нас невольно получилось что-то вроде свидания. День был майский, все кругом зеленело. Наташа топорщилась и, чтобы отвлечь ее, я рассказывал ей о  французской литературе, вспоминая свое филологическое прошлое, ощущал неловкость уже от собственных рассказов – уж больно я оказался опытен и потерт.

Потом мы заговорили о наших преподавателях. Наташа одобрительно высказалась об Александре Юрьевиче Адамском, сказав, что он похож на англичанина. Адамский был строен, его пиджаки сидели на нем, как смокинги, и рубашечки были чисты, будто только из магазина. Лицо его было узко и строго, а глаза – серые, английские.  И цитологию он знал блестяще, что англичанину тоже могло подойти.

Но тут в моей голове вдруг что-то щелкнуло, и я спросил, а знает ли Наташа, почему Александр Юрьевич всегда ходит в длинных рубашках, застегнутых до последней пуговички? Она не знала. Я с видом заговорщика, понизив голос, сказал, что Адамский весь покрыт татуировками. На груди у него феникс, во всю спину дракон, на руках цепи – все это я, будто бы, увидел случайно, повстречав Адамского в бане. Адамский просил меня молчать, но взамен рассказал их историю.

Наташа ошарашенно смотрела на меня, из чего следовало, что поток моей вздорной фантазии овладел ею и утащил в иной мир, где Александр Юрьевич был совсем иной человек, со скрываемой им неприятной тайной. Я же оказался проводником в его прошлое,  в котором был выпускной вечер, пьяный юный Адамский и его  казахстанские одноклассники, который, желая остаться в его жизни навсегда, заказали росписи у опытного татуировщика-корейца.

Потом в Наташиных глазах мелькнуло понимание – она ощутила, что этот мир – нереален, но зато придуман специально для нее. Тут она спросила, а что у Адамского на ногах? «Как что? Каждая нога декорирована под бамбуковый ствол. Это такая корейская татуировка». Наташа засмеялась счастливым смехом, а я подумал, что один новый мир мы благополучно открыли и нас теперь неизбежно ждут новые открытия». 

 

 Маленькие слепые мудрецы.

Для забавы вчера я рассказал Наташе, как слепые мудрецы ощупывали слона (один, который схватился за хвост, сказал, что слон – это веревка, другой, который обхватил ногу, что это колонна, а третий, получивший ухо – что это большой лист кожи), и свою версию, как очень маленькие слепые мудрецы ощупывали женщину. Один попал на ноготь и сказал, что женщина тверда, как камень, другой, которой провалился в пупок,  говорил, что женщина – это ловушка, третий запутался в волосах и говорил, что женщина – это веревки. Был, вероятно, и четвертый, но его раздавило пышными грудями и он не смог донести до друзей  истину, что женщина отличается от мужчины опасными приключениями.

Наташа спросила, неужели я придаю значение только телесным отличиям? Я не знал, что сказать. Мудрецы все пробовали на ощупь, потому что были слепы, руки заменяли им зрение. Я был зрячим, но более верным орудием осязания, душой, пользоваться как следует пока не научился. Душе бывает больно.

Так я ничего и не сказал.  

Вообще-то девушкам нравятся мои шутки. Хотя Наташа из тех, кому по сердцу глубокие люди. И сама она глубока. Но – откуда ей знать, что и кого она полюбит? Ее мир, как мир почти каждого и каждой – тот  самый кусок слона, который мы любовно и доверчиво осязаем, но не видим. 

 

Конец путешествия.

Великий американский писатель Александр Пушкин вышел из своего двухэтажного дома с белыми колоннами боковым входом. Серые мягкие бриджи тонули в узких сапогах из тонкой кожи, ворот белой шелковой рубашки, выглядывающий из-под удобного серого сюртука, был обвязан ярким платком, боливар так же крепко и удобно сидел на голове, как на широком кожаном ремне держалась сумка для дичи. С двустволкой за плечами, сопровождаемый любимым сеттером по имени Арап, Пушкин направился к ближайшему лесу.

Виржиния –  неровная страна. Леса здесь растут только на холмах, а ровные участки покрывают табачные и хлопковые поля. Теперь они были пусты – на дворе стоял теплый солнечный декабрь. Пушкин закурил сигарку, свернутую из собственного, сладкого ему табака, глядя на поредевшие красные и рыжие кроны леса. В голове его шевельнулось «Люблю я пышное природы увяданье, В багрец и золото одетые леса…».

Арап вспугнул зайца, и тот пошел метаться по полю, но Пушкину было лень стянуть с плеч двустволку – зачем ему заяц? На обед будут отличные фазаны, принесенные вчера негром-арендатором и отлежавшие в вине ночь. Повар Пушкина был итальянец из Неаполя, готовивший просто божественно. Его спагетти Пушкин  обожал. Оттого он стал толстоват, и даже горячие ласки юной чернокожей Дэрил, которую Пушкин звал Дашкой, не помогали ему похудеть.

Он вошел в буковый лес, серые стволы окружили его, и писатель сел на кучу листьев, прислонившись к одному из стволов. Пушкину нравился их серо-жемчужный цвет – такого же цвета глаза были у – как ее? – Татьяны Онегиной, с которой он танцевал на балу в Петербурге. Танцы – коварная вещь, она показывает женские намерения. В Татьяне было очарование, но было мало кокетства – совсем как в виргинских южанках, соседках Пушкина. Правда, муж Татьяны, Онегин, был хорош со всех сторон. Активный проводник эмансипации крестьян, богач и красавец, он блистал на том балу. Говорят, Онегин служил в кавалергардах и был гуляка. Что Тане Пушкин при таком муже! Бедный иностранец.  Раньше, в молодости, он ошеломил бы Таню рифмами, ритмом и звуком стиха и неподдельным зовом сердца, но сейчас…  

Старая привычка рифмовать вновь шевельнулась в голове Пушкина «Онегин, добрый мой приятель… Родился на брегах Невы … Где, может быть родились вы … Или скучали, мой читатель…»

Да, скучно в Петербурге – Париж понравился Пушкину больше. В Венеции тоже было хорошо – они с Кавелиным ездили глубокой ночью на гондолах с факелами, черноглазая венецианка сидела на его коленях. Кавелин пил шампань из темной бутылки к нему льнула белокурая девица, вывезенная Кавериным из Парижа. Все четверо беззаботно смеялись. В Америке не умеют так красиво брать жизнь. Впрочем, можно поехать в Нью-Орлинс – этот городок совершенный француз.

Пушкин задумался. В прошлый раз лихие французишки из Луизианы изрядно обчистили его за карточным столом – верно, это были шулера, каких много на миссисипских пароходах. Хорошо бы и самому завести такой пароход – прогресс! Написать на его борту – «Александр Пушкин», и пустить его по прекрасной реке, которая шире Волги. Но Волги Пушкин не видел никогда.

«…Скучали, мой читатель…»  Надо бы написать еще один роман. Что если – герой, как Онегин, а в него влюбляется героиня – такая, как Татьяна? Сильная женщина, молодая… Что если – гражданская война в Америке, героям не дано соединиться надолго, но их любовь освещает бессмысленную войну  человеческой тягой друг к другу?

Вот и тут, в Америке, исчезает вскормивший героев слой – богатые помещики не вечно будут владеть рабами, и война между Югом и Севером, которому дороже наемные рабочие, неизбежна. Даже в России уже нет рабов.

Пушкин поежился – на его век, слава Богу, хватит мира. Но пусть этот роман будет историческая фантазия, какие могли бы войти в моду с его легкой руки; вот даже название хорошее придумалось – «Унесенные ветром».

Пушкин встал, свистнул куда-то умчавшегося Арапа  и пошел по лесу, радуясь солнечному дню и легкому декабрьскому воздуху. Скоро Рождество. Пушкин вспомнил детские утренники в Москве и себя, толстого неуклюжего, из угла следящего за девочками.

О чем он тогда мечтал, чего хотел? Все тайное, скрытое даже для себя самого, все желанное сбылось, и он теперь совершенно счастлив. Ничего другого не нужно и не должно быть.


 
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments