aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Русские города, основанные в XIII веке. Русская история вне Москвы. Часть 2.

2.     Подход к русской истории по Чаадаеву.

 

Памятник, который «властно не говорит о прошедшем и не рисует его живо и картинно».

«Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь он – офицер гусарской».

 

А.С. Пушкин «К портрету Чаадаева»

 

Петр Яковлевич Чаадаев, один из первых наших философов и, безусловно, 
первый значительный  историософ, получил образование в Московском университете (1808-1811), 
который не закончил,  вступив в гвардию и приняв участие в войне с французами. Воевал он 
храбро. Но все ж это был душой «Периклес», а не просто офицер, и. во время похода в Европу 
его голова  смогла получить новую умственную пищу через первое знакомство с Западом и 
его достижениями. Друг Чаадаева Якушкин писал как раз об этом: «Пребывание целый год в 
Германии и потом несколько месяцев в  Париже не могло   не изменить воззрения хоть 
сколько-нибудь мыслящей  русской  молодежи;  при такой  огромной обстановке  каждый  
из нас сколько-нибудь вырос".

Факт тот, что в 1821 году Чаадаев прервал блестяще складывавшуюся  карьеру (скорей на ту пору уже государственную, чем военную) и в  1823  отправился в поездку по Европе,  где  «познакомился в Германии с философом Ф.Шеллингом,  с идеими западных теологов, философов, ученых и писателей  с социальным и культурным укладом Англии, Франции, Германии, Швейцарии, Италии». Надо думать, что новые впечатления произвели во впечатлительном чаадаевском уме целую революцию, и Чаадаев пришел к концепции ведущей роли христианской веры в духовном и материальном развитии Западной Европы.  Впрочем, сама эта  идея была не нова.

По контрасту к ней он стал обдумывать русскую историю и пришел к неутешительным выводам. Однако если Европу философ изучал как вживе, так и по книгам, то с Россией он не особо церемонился - сидел в Москве, которую ранее предпочел Петербургу, ездил разве только что в подмосковную усадьбу, источников для изучения страны тоже, вероятно, не было, в силу того, что они только еще создавлись. В читательской лени обвинять Чаадаева нет оснований: он был превеликий книгочей, знал 4 языка.

 

Но, конечно, была Москва и были семейные предания и та жизнь, что творилась вокруг – сначала правление Александра и Аракчеева, потом Николая Павловича.

Так что прообразом для философии русской истории была все ж Москва. Ну, вот и припечатал Чаадаев такую Россию: «Вопреки имени христиан, которое мы носили, в то самое время, когда христианство величественно шествовало по пути, указанному божественным его основателем, и увлекало за собой поколения, мы не двигались с места. Весь мир перестраивался заново, у нас же ничего не созидалось: мы по-прежнему ютились в своих лачугах из бревен и соломы. Словом, новые судьбы человеческого рода не для нас свершались. Хотя мы и христиане, не для нас созревали плоды христианства». Или: «Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и Вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя».

 

Что тут сказать? Призывы окинуть и не найти ни одного памятника, пожалуй что ничем не подкреплены: в упор ради своей идеи не видел Чаадаев ни прожитых веков, ни даже пространств. Немного путешествовал по ним, по пути на Запад и назад, в Петербург и из Петербурга,  ходил, вероятно, по Смоленску или Новгороду, но будто б не видел ничего.

Потому будто к себе самому, как историософу, обращен такой упрек: «Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что, по мере движения вперед, пережитое пропадает для нас безвозвратно. Это естественное последствие культуры, всецело заимствованной и подражательной».

Это было б верно,  но обращено это все ж не к себе, а ко всему обществу. Впрочем, тот слой, который был адресатом, такого упрека заслуживал. Чаадаев, может, и меньше других. Он однако был, как мне кажется, все же историософ без исторического кругозора. Что сказать иного, если он с такой легкостью повторял байки о Византии:  «В то время, когда среди борьбы между исполненном силы варварством народов Севера и возвышенной мыслью религии воздвигалось здание современной цивилизации, что делали мы? По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глубокого презрения этих народов».

Источник европейского образования, позже забытый и оклеветанный, и высокомерный историософ, повторяющий чужие враки и видящий лишь один возможный путь – европейский и христианский, это выглядит печально. Вспомним тут еще чаадаевское: «разве не цивилизована Япония, да еще и в большей степени, чем Россия, если верить одному из наших соотечественников? Но разве вы думаете, что в христианстве абиссинцев и в цивилизации японцев осуществлен тот порядок вещей, о котором я только что говорил и который составляет конечное назначение человеческого рода?».

Осуждать Чаадаева с позиций накопленных знаний и иного восприятия других цивилизаций несложно. Другое дело – понять, как вообще возможен стал такой взгляд?  Первый источник – мы понимаем – просто недостаток сведений. Второй – Москва с ее историей. Москва, как центр, как средоточение ценностей русской цивилизации, как главное явление русской истории, то место, которое она заслуживает не вполне.

В конце концов, если Чаадаев нацелился на критику русской истории, то Москва ее на то время заслужила. Мы то с вами видим, промотрев историю провинциальных городов, сколько усилий стоило строительство страны, как трудно добывались средства, как постепенно совершался прогресс, как медленно,но все же росла материальная и духовная культура. Москва, увы, очень многое поглощала совершенно безвозвратно, неистово и неблагодарно.

Так что восприятие Чаадаевым русской  истории – это сублимация московского результата на всю деятельность русских.  Но будем острожны и в этой критике. Главным противником идей Чаадаева стал все ж официоз. Николай Павлович, Бенкендорф, государственные люди того времени восприняли критику русской  истории очень близко к сердцу, даже и не зная ее, как Чаадаев. История все же дает право на самоидентификацию, и идеи – не пустой звук.

Герцен: "Чаадаев сказал России, что прошлое ее было бесполезно, настоящее тщетно, а будущего никакого у нее нет".  А какой она желалась, высказал барон Бенкендорф: “Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается ее будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение; вот, мой друг» (Бенкендорф М.Ф. Орлову).

Как поступить с  Чаадаевым, тоже пришло на  ум этому великому проницателю:

«Статья сия,  конечно,  уже  Вашему   Сиятельству  известная,  возбудила  в  жителях московских всеобщее удивление.  В ней  говорится о России, о народе русском, его понятиях, вере и  истории с таким презрением,  что непонятно даже, какимобразом русский  мог унизить  себя  до  такой  степени, чтоб нечто  подобное написать.  Но  жители  древней  нашей  столицы, всегда  отличающиеся чистым, здравым  смыслом и будучи преисполнены чувством достоинства Русского Народа,тотчас постигли, что подобная  статья не могла быть писана соотечественником их, сохранившим полный свой рассудок,  и потому, -  как дошли сюда слухи, - не только не обратили  своего негодования против г. Чеодаева, но,  напротив, изъявляют искреннее сожаление свое о постигшем его расстройстве ума, котороеодно могло быть причиною написания подобных нелепостей. Здесь, -  продолжает Бенкендорф,  -  получены  сведения, что  чувство  сострадания  о  несчастномположении г.  Чеодаева  единодушно  разделяется  всем  московскою  публикою. Вследствие сего Государю Императору угодно, чтобы Ваше Сиятельство, по долгу звания вашего, приняли  надлежащие  меры в оказании г. Чеодаеву всевозможных попечений и медицинских пособий. Его Величество повелевает, дабы Вы поручили лечение  его  искусному  медику,   вменив  сему   последнему  в  обязанность непременно  каждое   утро  посещать  г.   Чеодаева   и   чтоб  сделано  былораспоряжение, дабы  г.  Чеодаев не подвергал себя вредному влиянию нынешнегосырого и холодного воздуха; одним словом, чтоб были употреблены все средствак  восстановлению его здоровья".

     
Николай I на этом документе начертал собственноручно: "Очень хорошо". 
Философ погиб сказав в свое оправдание: 
“Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, 
с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том 
случае, если ясно видит её; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло,  что теперь 
мы прежде всего обязаны родине истиной”

 

Верно. Плох официоз, но плох и взгляд «из общих соображений». Плохо жить с закрытыми глазами, но плохо смотреть и чужими Потому изучать историю все же нужно, обязательно нужно, помня об опасностях некоторых слишком привычны, хоть и авторитетныз подходов. «Москвоцентризм» из них с моей точки зрения на первом месте.

 

И еще одна цитата из Чаадаева, из его письма Якушкину: «Я много размышлял о  России с  тех  пор,  как  роковое  потрясение  так разбросало нас в  пространстве, и я теперь  ни в чем не убежден так  твердо, как в  том, что народу нашему не  хватает прежде всего  глубины.  Мы прожили века так или почти так, как  и другие, но мы никогда  не размышляли, никогда не были  движимы какой-либо  идеей: вот  почему вся будущность страны в один прекрасный день  была  разыграна в кости несколькими молодыми людьми,  между трубкой и стаканом вина".

 

 

Tags: Русская история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments