aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Categories:

Вова Сорокин обещает распад России, а себе чашечку кофе.



Картинка - иллюстрация к сорокиноштуковине тут - http://www.snob.ru/selected/entry/25769 

Еще о фигурах общего упадка. Они хоть и везде, но где-то их побольше. В кино мало, в литературе побольше, в изобразительных искусствах с ними особенно неплохо (или особенно нехорошо?).
Но художники разговаривают глазами. А литераторы - таки да, словами. А некоторые очень передовые и бегают впереди паровозов... Это наш авангард, он вступает в битву с нашим арьегардом.

А  чего вообще нужен литературный авангард, кроме как для битв?  
А чтобы время от времени твердо обещать нам похороны.



"Властитель дум". Чьих - понять нужно, но сложно.

Вчера я любовался Алиной Витухновской, сегодня на очереди писатель-копрофаг  Сорокин, которого сама Алиночка рекомендовала так: "Сорокин совершенно нормальный, здоровый, очень спокойный".  Ну да, это так, с виду. Внутри кипят ужасные, роковые страсти.
Цитируем его интервью - свежак из АВС (Испания):

"Москва, 14 февраля (EFE).- Неоднозначный и спорный российский писатель постмодернист Владимир Сорокин, чей роман «Лед» в январе вышел в свет на испанском языке в издательстве Alfaguara, сравнивает сегодняшнюю Россию с последним историческим динозавром и утверждает, что жить ей осталось недолго.

«Россия – это огромный тиранозавр с износившимися клыками. Она еле передвигается, каждое движение дается ей с трудом. Я бы сказал, что это умирающее животное», высказал в беседе с корреспондентом агентства Efe свой палеонтологический диагноз 55-лений Владимир Сорокин, уже считающийся классиком российской литературы.

Как считает писатель, являющийся одной из знаковых фигур российского концептуализма, все, что пережила Россия с начала XX века, представляет собой «этапы распада Империи».

«Распад начался в феврале 1917 года. Затем, находившаяся в бессознательном состоянии Российская Империя с помощью немыслимых усилий породила большевиков, которые чудовищным образом возродили эту Империю», утверждает Сорокин, неспешно и с интервалами произнося одну за другой уничтожающие фразы".

«Что произойдет? Рухнет она сейчас или будет падать как при замедленной съемке в течение нескольких лет? Неизвестно», добавляет автор с натянутой улыбкой, исполненной фатализма.
Россия, говорит он, «страна непредсказуемая, загадочная», хотя ее народ «не имеет ни малейшей воли для того, что наладить свою жизнь и политическую обстановку
».

«Так дальше продолжаться не может. Я даже десяти лет ей не даю», выносит свой приговор автор антиутопии «День опричника», до настоящего момента единственный роман Сорокина, опубликованный на испанском языке.
Убежденный противник политической системы, выстроенной Путиным в начале века, Сорокин заявляет, что его фактически вынудили выступить против существующего режима.

«Я хотел стать литератором, но они (официальные круги) сделали из меня писателя в классическом русском понимании этого слова: пророк, наставник, учитель и т.д.», в ироничном тоне говорит писатель, чьи книги были демонстративно спущены в гигантский символический унитаз членами прокремлевского движения «Наши
».

После столь решительных слов загадочно  выглядят собственные чаяния Сорокина: Его взгляд становится более теплым, когда он начинает разговор о литературе, «греющей душу» во время «политической российской зимы», интерес к которой, как утверждает Сорокин, все возрастает.  В последнее время –говорит Сорокин- люди покупают книги, как «дрова зимой».
«Я знаю молодых людей и молодые семьи, которые принципиально не желают смотреть телевизор», говорит писатель, подчеркивая растущий интерес населения к литературе.
Продолжая эту тему, он сообщает, что к счастью сократились тиражи детективных и любовных романов, преобладавших на российском рынке в 90-е годы.


Ну, ясно, смерть смертью, а зарабатывать надо! Книжку в Испании продать,  себя подать. Короче, тиранозавр помрет, и черт с ним, а мне на кофе нужно быстренько сделать денег!

И насчет нутра такого внешне спокойного копрофага.

Занятный у них с Алиной был разговорчик - «Новое время», № 5, 2001 - о приоритетах, о болезнях, о психопатии разного рода, о наполненности собой:

О стыде и наркомании, как чертах литературы.


Витухновская:
Литература у меня почему-то ассоции руется исключительно с чувством стыда. Мне бесконечно стыдно, что я занялась этой областью деятельности. Может быть, я ошибаюсь, может быть, я сделала непра вильные о вас выводы, но мне кажется, что вам эта область нравится, и вам, честно го воря, завидую, потому что я не могу про должать дальше.
Я родилась в доме, где жили одни ху дожники. И поскольку вокруг меня все бес конечно рефлектировали по поводу искус ства, мне казалось, что, овладев искусством, я овладею той самой властью и смогу как-то манипулировать сознанием. У меня никогда не было желания самовыражаться посредством литературы. У меня всегда было желание влиять на кого-то. А потом я выросла и поняла, что это неэффективно, что слово не многое значит, собственно.

Сорокин:
Это понятно, потому что вы занялись литературой, когда Россия стремительно переставала быть страной центристской лите­ратуры. Громадный кит русской литературы, который резвился в этих волнах уже почти два века, был выброшен на мель и начинал подгнивать. Я то вошел в литературу в середине 70-х годов, когда даже признака крушения этой системы еще не было. Поэтому для меня тогда литература была очень сильным наркотиком, на котором я сижу до сих пор. Я думаю, что искусство по-прежнему сильно влияет на массы. Может быть, литература не так уж сильно, но вот кино, на пример, по-прежнему является массовым искусством. Но, может быть, вам просто интереснее работать с людьми, а не с бумагой. Потому что меня все время интересовало то, чего нет, то, что не существует.
Витухновская:
Правильно. То, что есть, не нужно уже потому, что оно есть, и, возможно, не интересно.

Сорокин:
Мне кажется, что тяга к тому или иному жанру (кино, или литература, или театр) носит, в общем, наркотический характер, и она не дискурсивна. Нельзя так просто решать, куда я пойду: в литературу или в политику. Это все-таки происходит бессознательно.

Витухновская:
Но вам не знакомо то чувство стыда, о котором я говорю?

Сорокин:
Знакомо. Если бы я был достаточно материально обеспеченным, я бы никогда не читал и не выступал перед публи кой, потому что там я чувствую действительно глубокий стыд, потому что мне очень странно, что люди тиражируют то, что я делаю, и еще мне платят за это деньги, и еще они просят, чтобы я что-то рассказал об этом процессе. Вот это все вызывает чувство стыда, действи­тельно.
....

Литература, как компенсация комплексов.

Сорокин:
.... Все, собственно, за висит от вашей психосоматики. Любой человек, который начинает писать, делает это вынужденно. Именно поэтому выбора быть не может: буду я писателем или нет? Вынужден, потому что ему чего-то не хватает — либо в себе, либо в окружающем мире. И это попытка компенсировать нехватку.
Я думаю, что это у большинства писателей, если они только расчетливо не зарабатывают деньги. Если познакомиться с их биографией, то это все люди, сильно травмированные в детстве: либо рано потеряли родных, либо перенесли тяжелые болезни и потрясения. И меня это совершенно не смущает. Я всегда говорил, что писатели — это больные люди.

Витухновская:
Мне-то как раз не хочется быть существом, которое укладывается в подобно го рода схемы. Может быть, поэтому я заставила себя прекратить всю эту деятельность. Мне бы все-таки хотелось, как это пафосно ни звучит, чтобы искусство несло некую идею, чистую идею, не испорченную какой-то физиологией, какими-то детскими проблемами, какими-то неврозами. Я стала бы писать, может быть, в том случае, если бы я, во-первых, была абсолютно здорова, во-вторых, если бы я имела возможность сделать текст действительно тоталитарным, чтобы вместо рекламы бегущей строкой шли мои тексты. Я бы запретила все телевизионные каналы, там бы беспрерывно вещали то, что мне кажется правильным.

Сорокин:
Но это большая иллюзия, потому что, если бы вы были здоровым человеком, вы бы занялись реальными делами, то есть тем, что существует.

Витухновская:
Но я бы заставила литературу быть реальной. Это было бы вполне рационально. Реальные вещи — они недоста точно внятные, они недостаточно убедительные и недостаточно тоталитарные. Если у меня есть навык писания, почему бы мне не использовать этот навык в каких-то своих целях?

Сорокин:
Я думаю, что в этой истории не может быть сослагательного наклонения. Вы уже нездоровы, если вы занялись литературой, понимаете?

Витухновская:
Я уже завязала.

Сорокин:
Но это временно.

...
О русском и о патриотизме.

Сорокин:
Мы хотели, по-моему, говорить не о литературе сегодня. Получается, что с этой темы не можем съехать. Хотя ваше утопическое желание использовать власть как влияние на массы при помощи тоталитарной литературы — оно вполне фашистское. Это литературный фашизм.

Витухновская:
Я считаю, что русский фашизм — это вообще апофеоз постмодерна...
...
Витухновская:
С другой стороны, может быть, это хорошо, когда человек знает свою нишу. Такая бесконечная расплывчатость русской жизни порождает, по-моему, шизофрению, какую-то внутреннюю невнятность, бесконечные сомнения.

Сорокин:
Да. Но это та шизофрения, без которой я, например, не могу. Если я живу на Западе несколько месяцев, то я уже начинаю задыхаться. Мне не хватает как раз этой размытости. Мне тесно в жестко структурированном западном обществе. И это уже фатум, то есть я бы не мог, например, эмигрировать.

Витухновская:
... Я тоже никогда бы не смогла уехать. Вот как раз за границей я поняла, что я дико патриотична, я стала общаться с русскими патриотами. Это тоже меня разочаровало, поскольку оказалось, что в основе патриотизма в 90 процентов случаев лежит какая-то внутренняя ущербность.

Сорокин:
Если бы я жил только в России, я бы, наверное, тоже сошел с ума, безусловно. Потому что, как сказал кто-то из философов, что две опасности угрожают миру: порядок и беспорядок. Россия — это антипод Запада, это совершенно непредсказуемая зона, где законы невозможно просчитать. Мне очень важно периодически иметь дистанцию, чтобы ее видеть и понимать лучше. И не только мне. На самом деле большинство русских писателей, как ни странно, написали свои лучшие вещи за границей (Гоголь, например, или Достоевский). И это не случайно.

...
Не любим людей.

Сорокин:
 ... Дело в том, что я очень не люблю толпу, человеческую массу. Я не испытываю интереса к общению с массой. У меня были проблемы и в школе, и в институте. В институте лучше, конечно, но зависимость от коллектива, что я должен вписаться... Я это очень болезненно переживал. Я никогда не вписывался. Я вызывал агрессию у коллектива, хотя я сам не агрессивный человек. Поэтому я не знаю, как я бы себя там чувствовал. Но добровольно мне не хочется садиться в тюрьму. Хотя в общем, я этот мир, всю планету воспринимаю как большую зону. Здесь 90 процентов происходящего разочаровывает и 10 процентов приятных состояний, переживаний.

Витухновская:
Мне тоже всегда казалось, что мир — это такой изощренный концлагерь, из которого вообще просто так не выбраться, потому что смерть была бы очень легким и идеальным выходом.
Я не могу покончить с собой по двум причинам: вопервых, жизнь и смерть абсолютно одинаковы относительно моих претензий, поскольку я хочу, чтобы все было помоему.
Жизнь и смерть придуманы не мной, и я не хочу находиться в этих придуманных не мной областях; и, во-вторых... тут я попадаю, что касается суицида, в положение одного мамлеевского персонажа, который вышел из дома с мыслью, что он сегодня умрет, зашел в какойто дворик, увидел кошку и разбил об стенку со словами: «Как это, я умру, а эта тварь будет жить?» Я себя чувствую именно таким существом. Я не чувствую себя аморальной или плохой, мне кажется, это естественно и нормально, и все должны быть такими. Не верю я в гуманизм. Если вы придерживаетесь примерно таких же взглядов, то откуда же у вас такое спокойствие?

Сорокин:
Это чисто внешнее спокойствие, иллюзия. Внутри я не очень спокойный человек. Это существование в литературных пространствах, в вымышленных пространствах. Я с детства жил в двух мирах: яркий мир фантазий и серый мир, который был вокруг. Сейчас они как бы сплетаются вместе.
Ну, вот, такие существа из вымышленных пространств хотят скроить нам будущее из своих обносков. Спасибо, ребята!

Tags: Вокруг театр, Общество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments