aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Category:

"Мы жили в городе цвета окаменевшей водки...". Иосиф Бродский и алкоголь.

Brodsky

Евгений Рейн: «В Ленинграде тогда было несколько литературных компаний. Первая, знаменитая, -- Глеба Семенова. Туда входили Кушнер, Горбовский, Битов, Леонид Агеев. Потом группа университетских поэтов -- Шестинский, Торопыгин, Гусев. И была наша компания -- Бродский, Найман, Бобышев и я. И вторую часть как бы нашего коллектива составляли Уфлянд, Лосев, Красильников, Михайлов и поразительнейший человек Александр Кондратов по кличке Сэнди Кондрат. Для них водка была божеством. Они как-то духовно определили, что водка есть величайшее состояние человека. И доказывали это на практике -- пили день и ночь. ...

В то время я еще любил хорошие сухие вина и хороший коньяк. Но со временем полностью перешел на водку. Что это лучший напиток, мне рассказал Бродский, который был толковый во многих делах. Он объяснил, в чем дело. Оказывается, в любом вине есть какой-то процент смолы, которая очень плохо действует на сосуды. И он меня так убедил во вреде вина, что я уже почти его не пил, хотя очень любил. А вина в Ленинграде были в невероятном изобилии -- киндзмараули, хванчкара... Натуральные, а не подделка, как сейчас. Бродский вино тоже не пил, а пил в основном «Бушмель» -- это лучший вид виски. Почти все виски делаются из ячменя, а «Бушмель» -- из пшеницы. И это очень вкусно.

Сам Бродский мог выпить очень много, но не был ни алкоголиком, ни запойным пьяницей. Если он три месяца не прикасался к алкоголю, то спокойно это переживал. (В отличие от Горбовского, который любой ценой утром должен был принять дозу и которому было все равно -- водка это, кодеин, какие-то мази или настойка для мозолей. Употреблялось все.) Бродский под настроение мог выпить бутылку коньяка или виски. И это я видел своими глазами. И еще он не страдал похмельем. Хорошие напитки появлялись в доме Бродского, когда приезжали иностранцы. Первым делом он посылал их в «Березку» за сигаретами и алкоголем. Поэтому у него часто были джин, виски, хороший коньяк.

А рестораны Бродский ненавидел -- не умел себя в них вести, и всему предпочитал пельменную, шашлычную, рюмочную, где чувствовал себя уверенно. В ресторане он комплексовал по поводу официантов, ему казалось, что все смотрят на него с подозрением и подсмеиваются, догадываясь, что денег у него нет. Тем более что часто он ходил в ресторан за чужие деньги. И хотя никто на него денег не жалел, он это очень переживал и не хотел быть вечным нахлебником и приживалой. Но потом, через годы, когда я посетил его в Америке, он стал человеком сугубо ресторанным. Чем дороже ресторан, тем охотнее он туда шел. По-видимому, поменялось место в жизни. Вернее, он его получил...»

«...И Ахматова всегда выпивала 5 -- 6 рюмок водки. Ахматову тоже какой-то человек уговорил, что пить можно только водку, поскольку именно она сосуды расширяет, а коньяк и вино сужают. И Ахматова, считая меня самым толковым человеком, посылала всегда в магазин. Она говорила: «Женя, купите огненной воды, ветчины и сыра Рокфор». Чаще это происходило в такой компании: Анна Андреевна, Бродский, Найман, я. Иногда кто-то из Москвы приезжал. Выпивали на даче в Комарове»

Бродский об Ахматовой и ее влиянии:  «Всё, касающеес Ахматовой, - это часть жизни, а говорить о жизни - всё равно, что кошке ловить свой хвост. Невыносимо трудно. Одно скажу: всякая встреча с Ахматовой была для меня довольно-таки замечательным переживанием Когда физически ощущаешь, что имеешь дело с человеком лучшим, нежели ты. Гораздо лучшим.С человеком, который одной интонацией своей тебя преображает. И Ахматова уже одним только тоном голоса или поворотом головы превращала Вас в гомо сапиенс. Ничего подобного со мной ни раньше, ни, думаю, впоследствии не происходило. Может быть, ещё и потому, что я тогда молодой был. Стадии развития не повторяются В разговорах с ней, просто в питьё с ней чая или, скажем, водки ты быстрее становился христианином - человеком в христианском смысле этого слова, - нежели читая соответствующие тексты или ходя в церковь. Роль поэта в обществе сводится в немалой степени именно к этому».

Волков С., Диалоги с Иосифом Бродским, М., «Эксмо», 2002 г., с. 295-296.



Владимир Герасимов:Сухое вино он находил невкусным

- Бродский не любил сухое вино. Находил его невкусным, хотя в те времена у молодежи оно было очень в моде. Предпочитал крепкие напитки или десертные вина. Алкоголем и совершенно недоступным в те времена куревом его снабжали иностранные друзья. Помню, зашел к нему в гости, а там какой-то американец. Иосиф нас спрашивает: "Выпить хотите?" Американец сначала отказался, но потом увидел бутылку и воскликнул: "О! Ирландская! Тогда я тоже буду!" У Бродского в комнате вся верхняя полка была заставлена экзотическими бутылками: виски "Белая лошадь", виски "VAT 69" венгерского разлива в таких пузатых низких бутылках, французский коньяк
Мы часто заходили в рестораны - тогда это было не так дорого - или просто в рюмочные недалеко от его дома


Геологическая партия

[Волков:]
 А что вы там ели, пили?

[Бродский:]
 Ели мясные консервы отечественного производства, которые
разогревали на костре, пили воду. И водку, естественно. Пили также
чифирь, поскольку у основного контингента этих геологических партий
большой опыт по этой части. Пили спирт, тормозную жидкость. Все что
угодно. Точнее, все что под руку попадало.

Ленинград
[Волков:]
 А пили крепко?

[Бродский:]
 Еще как!

[Волков:]
 А что именно пили?

[Бродский:]
 Ну, что ни попадя, потому что не всегда были деньги. Как правило,
водочку. Хотя впоследствии, когда нам всем стало становиться под
тридцать, водочку заменяли сухим, что меня сильно бесило, потому что я
сухое вино всегда терпеть не мог.

[Волков:]
 Почему же?

[Бродский:]
 Потому что от сухого меня, как правило, брала изжога. В общем, это
не было "изящной жизнью". Поскольку "изящная жизнь" -- особенно в ее
инженерном варианте -- это шампанское, шоколад...

[Волков:]
 А коньяк вы пили? Спрашиваю, потому что питаю к коньяку особенно
теплые чувства.

[Бродский:]
 Пили -- армянский, "Курвуазье", когда он появлялся. Меня как раз
коньяк никогда особенно не занимал. В коньяке меня больше интересовали
заграничные бутылки, нежели их содержимое. Потому что я довольно долго
придерживался той русской идеи, что "коньяк клопами пахнет". И к бренди
у меня до сих пор прохладное отношение. Водочка -- другое дело. И
виски, когда оно появлялось.
[Волков:]
 Откуда же в Ленинграде шестидесятых годов виски? Я о нем только в
переводной художественной литературе читал. Как, впрочем, и о
"Курвуазье".

[Бродский:]
 Виски было будапештского разлива. Что меня совсем не смущало,
поскольку этикетка была по-английски. Но самые замечательные бутылки
были из-под джина. Помню, к Володе Уфлянду пришел некий американ и
принес бутылку "Beefeater". Это было довольно давно, году в 1959-ом. И
вот сидим мы, смотрим на картинку: гвардеец в Тауэре во всех этих
красных причиндалах. И тут Уфлянд сделал одно из самых проникновенных
замечаний, которые я помню. Он сказал:
 "Знаешь, Иосиф, вот мы сейчас затарчиваем от этой картинки. А они там,
на Западе, затарчивают, наверное, от отсутствия какой бы то ни было
картинки на нашей водяре".

[Волков:]
 Так вроде бы на русской водке есть картинка -- небоскреб какой-то
сталинский!

[Бродский:]
 Это вы говорите о гостинице "Москва" на этикетке "Столичной". А вот
на водке просто, "Московская" она называлась, была такая бело-зеленая
наклейка: ничего абстрактней представить себе, на мой взгляд,
невозможно. И когда смотришь на это зеленое с белым, на эти черные
буквы -- особенно в состоянии подпития -- то очень сильно балдеешь,
половинка зеленого, а дальше белое, да? Такой горизонт, иероглиф
бесконечности.


Иосиф Бродский о ссылке в Норенской Соломону Волкову:

ИБ:    Раз  или  два в месяц приезжали ко мне устраивать  обыск из местного отделения...


СВ: Из местного отделения КГБ или милиции?

ИБ: А там это совершенно одно и то же, никакой разницы нет.  Два человека приезжали на мотоцикле, входили ко мне в избу. Замечательная у меня изба  была, между прочим. Отношения - самые патриархальные. Я понимал, зачем они приехали. Они: "Вот, Иосиф Александрович, в  гости  приехали".  Я:  "Да, очень  рад  вас  видеть".  Они:  "Ну,  как гостей надо приветствовать?" Ну я понимаю, что надо идти за бутылкой. Возвращался я  с  бутылкой  минут  через сорок-пятьдесят, когда дело было уже сделано. Они уже сидели всем довольные поджидали  меня. Да и что они могли понять во всех этих книжках, которые там валялись? Тут мы садились и распивали эту бутылку, после чего  они  уезжали. Он   весьма   примечателен,   этот   повальный  алкоголизм,  в  который  все государственные программы и начинания в России в  итоге  и  упираются.  Это, конечно,  и  грустно,  и  чудовищно.  Но,  с  другой  стороны,  что ж с этим поделаешь? И по крайней мере что-то человеческое все-таки в людях оставалосьблагодаря этому.
СВ: Благодаря этой пьяни?
ИБ: Да, именно благодаря этой  пьяни.  И  потому  я  в  принципе предпочел  бы,  чтобы  начальники  -  там,  наверху  -  были  алкашами, а не трезвенниками.
СВ: А вы думаете, они не алкаши?
ИБ: Думаю, что все-таки не алкаши, нет. Думаю, что они дело сво как-то смекают. Если бы они были алкаши, их бы там не было.  Но  о  них  мн неохота  думать. Не такой уж это замечательный предмет для размышлений. Да здоровье не позволяет уже...
СВ: А вы-то сами там пили?
ИБ: Вы знаете, не очень. Не очень. Потому  что  водка  там  была чудовищная, няндомской выделки. То есть чистая табуретовка, поскольку делали ее  из  древесного  спирта.  Ее  если  взболтнешь, она становилась белой как молоко. И вот такую страшную водку народ там пил.


Евгений Рейн в интервью Ст. Бондаренко:

— Когда будущего нобелевского лауреата осудили «за тунеядство» и отправили в ссылку, вы приезжали к нему туда?

— Это произошло как раз на его 25-летие. Мы приехали в Норенскую с общим приятелем Анатолием Найманом и привезли подарки: пишущую машинку, японский радиоприемник, чтоб мог слушать зарубежные голоса (в те северные края ведь «глушилки» не доставали), немало книг — по тем временам это были серьезные ценности.

Иосиф снимал за 10 рублей часть избы у одного местного жителя по фамилии Пестерев. Мы приезжаем, а Бродского дома нет — оказывается, его посадили на 15 суток за самовольную отлучку в Вологду. По возвращении в Коношу его сразу загребли.

День рождения на носу, а он сидит. Тогда я как старший говорю Найману: «Возьми две бутылки водки (а у нас с собой их было штук 12) и отнеси в милицию, чтоб его на день отпустили — он потом досидит».

КПЗ размещалась прямо на станции, и там обнаружился забавный человек по фамилии Черномордик. Полковник, родом из Одессы, он что-то натворил во время Потсдамской конференции, за что получил «десятку». А после отсидки остался в этих местах начальником коммунхоза — под его началом были прачечная, парикмахерская и прочее. Черномордик был влиятельным человеком и покровительствовал Бродскому. Он и помог в том, чтобы Иосифа отпустили.

Вчетвером — Найман, Бродский, Черномордик и я — мы отмечали день рождения: разлили водку, намазали икры, а хозяина избы Пестерева позвать не сообразили. Почуяв такое, он стал за стенкой греметь ведром. Мы немедленно опомнились и пригласили его к столу. Пестерев подошел, опрокинул в себя стакан водки, оглядел нас и спрашивает: «Ребята, вы какой нации будете?». Я ответил: «Мы будем еврейской нации». Тогда он так задумался глубоко и говорит: «А я буду русско-еврейской нации». Прямо-таки целая философия!

— Похоже, в количестве спиртного вы с Иосифом себя не ограничивали — сколько могли взять на грудь?

— Я мог уговорить и бутылку, Иосиф пил меньше. Обычно употребляли грамм по 300-400. Но у Бродского никогда не доходило до такого, как у Сережи Довлатова, который однажды так набрался, что уснул возле дома прямо в луже. Наутро она замерзла — пришлось мне срочно Довлатова вырубать, так сказать, изо льда! И что ты думаешь — он даже не простудился!

А что касается того нашего пребывания в Норенской и на станции Коноша, то Найман на следующий день уехал, а я остался. Бродский пошел досиживать в КПЗ, а я его ждал. В итоге прогостил у него целый месяц. Это было прекрасное время — весна, переходящая в лето. Работы там у Иосифа, скажем по совести, было немного. Иногда вызывали в совхоз и давали поручения. Помню, мы с ним навоз разбрасывали, какую-то яму копали и еще что-то сгружали в озеро. Это было в июне 1965 года, а уже в августе его досрочно освободили.


Михаил Ардов:

Шуточные стихи Бродского вообще блистательны. Я, например, запомнил с его голоса такое:
    К Аспазии

Я гибну, милая Аспазия

От пьянства и от безобразия.

    К Делии

Я гибну, дорогая Делия,

Увы! - от пьянства и безделия.

"Бедный Йорик, Бедный Йорик! Поздно ты попал в Ньюйорик!"

Иосиф Бродский:

«Зима. Что делать нам в Нью-Йорке?
Он холоднее, чем луна.
Возьмём себе чуть-чуть икорки
и водочки на ароматной корке…
Согреемся у Каплана».

Василий Аксёнов:

Входи сюда, усталая мужчина,
И отдохни от чужеземных свар.
Нам целый мир покажется чужбиной,
Отечество нам «Русский самовар»!

Валерий Попов:

"Бродский уйму сил потратил на установление своей “диктатуры” на новом месте. В гостях у него все, кто вообще удостаивался такой чести, сидели за столом строго по рангам, а наверху – он. Он сразу повел себя, как нобелиат, – и стал им. Многих (в том числе и меня) он поразил в самое сердце историей с Василием Аксеновым, которого сразу после появления его на Западе тут же пристроил на “самую нижнюю полку”, используя все свое уже немалое влияние. А Аксенов так любил его! Помню, растроганно рассказывал, как приходил к родителям Бродского в дни его рождения… И – вот так! Нечего на Олимпе толкучку устраивать!..."


Швеция


[Волков:]
 Насколько я знаю, вы приняли участие в съезде нобелевских лауреатов
в Стокгольме по случаю девяностолетия учреждения этой премии?

[Бродский:]
 Да. Предполагалось, что съедутся все двести тридцать ныне живущих
лауреатов. Но объявилось только сто восемьдесят. Это все было довольно
забавно и приятно, похоже на экскурсию по каким-то дорогим твоей памяти
местам. Там было несколько интересных разговоров с разными приятными
моему сердцу людьми и было выпито немало шведской водки, которую я
считаю лучшей в мире. Это совершенно феноменальная водка, она делается
из wormwood -- не знаю, как это переводится на русский. Она не
прозрачная, а с привкусом каких-то трав, что-то вроде настойки. При
этом местные жители ее не пьют почему-то.

[Волков:]
 Что же они пьют?

[Бродский:]
 Пиво, как все скандинавы. Скандинавов вообще ничего не интересует,
кроме пива. То есть бабы их не интересуют, наркотики их не интересуют,
автомобили -- тоже не интересуют. Я даже думаю, что в Швеции такой
высокий процент самоубийств именно потому, что они там вместо водки
пьют пиво.

Константин Плешаков «Броский в  Маунт-Холиоке»:

«...Бродский, похоже, был удовлетворен тем, что находил. Страстно любя азиатскую кухню, патронировал китайский ресторан в Амхерсте, корейский на 9-й дороге, иногда даже за один вечер успевал перебраться из первого во второй. Был благодарный, внимательный к кулинарии гость. Любимое блюдо — русские пельмени. Любимый напиток днем — «маргарита» или «дайкири» (ром с лимонным соком). Вечером — ирландский виски, обычно «Бушмилс». Больше же всего любил элитарный ирландский виски класса single malt... Внеклассная работа протекала у Бродского также весьма своеобычно. Около четырех часов пополудни с избранными учениками, известными как «внутренний круг» или «фанаты» Бродского, он отправлялся в бар — обычно «Вудбриджес» или «Федору» (и тот и другой — через дорогу от кампуса). Начинали с кофе, потом переходили на спиртное. «Фанаты на него молились» ...

brodskiy-ok2
Фото М. Штейнбока. Можно сказать, "перед водкой".

Марк Штейнбок:

Я познакомился с Иосифом Бродским весной 1995 года благодаря своему нью-йоркскому другу Томасу Баррану, преподавателю литературы Бруклинского колледжа. Я работал в «Огоньке» и был заинтересован сделать снимки Бродского, а для моего друга это был повод для профессионального общения с великим поэтом. Он позвонил Бродскому и договорился о том, что привезет к нему огоньковского фотографа.

И вот мы открываем калитку дома Бродского под Бостоном. Я достаю бутылку водки и вручаю встречающему нас хозяину. Бродский смущенно говорит, – но вы знаете, у меня совершенно нет закуски. Мы начинаем со съемки перед домом. Я пытаюсь объяснить, где лучше встать, Бродский мягко замечает, что он сын фотографа и сам фотограф. Он закуривает, я снимаю его на фоне поленницы дров. У нас с ним полный творческий контакт. Мы заходим в дом и располагаемся на кухне. Бутылка водки оказывается здесь вполне уместной. Я делаю еще несколько снимков… Мой друг и Бродский рассуждают о преподавании литературы…

Евгений Рейн: "Был такой случай. Я впервые приехал к Бродскому в 88-м году. В трехстах километрах от Нью-Йорка есть колледж. И вот мы там вдвоем выступали и там же ночевали. Место невероятно богатое. Там миллиардеры когда-то учили своих дочерей. Пятьдесят комнат, подлинники Тициана на стенах, в шкафах все напитки мира
Мы сидим-сидим, говорим-говорим. Но сколько можно говорить?! И пьется почему-то не особенно. Я говорю: "Ося, давай каких-нибудь студенток позовем, совершенно не для разврата. Пусть они смягчат наше мужское общество". Он отвечает: "Это невозможно. Будет скандал". Мы выпили еще по пять рюмок коллекционного виски и пошли спать. Так и не договорили".

Илья Кутик о похоронаx в Венеции:
"...
Первоначальный план предполагал его погребение на русской половине кладбища между могилами Стравинского и Дягилева. Оказалось, это невозможно, поскольку необходимо разрешение Русской Православной Церкви в Венеции, а она его не дает, потому что Бродский не был православным. Гроб стоит, люди стоят, ждут. Начались метания, часа два шли переговоры. В результате принимается решение похоронить его на евангелистской стороне кладбища. Там нет свободных мест, в то время как на русской - никаких проблем. Тем не менее, место нашли - в ногах у Эзры Паунда. (Замечу, что Паунда как человека и антисемита Бродский не выносил, как поэта очень ценил. Все же не лучшее место для упокоения Бродского.) Начали копать - прут черепа да кости, хоронить невозможно. В конце концов, бедного Иосифа Александровича в новом гробу отнесли к стене, за которой воют электропилы и прочая техника, положив ему бутылку его любимого виски и пачку любимых сигарет, захоронили практически на поверхности, едва присыпав землей. Потом в головах поставили крест. Ну что ж, думаю, он вынесет и крест".

Т. Венцлова в интервью:

- Известно, что Бродский признавал алкоголь Есть даж легенда, что ем в гро положили бутылкус ег любимым виски.

— Да, признавал Но алкогол не былего проблемой, каковой он бы для многих писателей. .. Бродский ж мог выпить, как любо из нас Имея в виду многих русских писателей об особо пристрастии Иосиф к алкогол говорить просто смешно. Бутылка виск в гробуэто дурацкая легенда.

Иосиф Бродский
Подражая Некрасову, или Любовная песнь Иванова (1968)

Кажинный раз на этом самом месте
  я вспоминаю о своей невесте.
 Вхожу в шалман, заказываю двести.
 Река бежит у ног моих, зараза.
 Я говорю ей мысленно: бежи.
 В глазу -- слеза. Но вижу краем глаза
 Литейный мост и силуэт баржи.
 Моя невеста полюбила друга.
 Я как узнал, то чуть их не убил.
   Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
     что выдержал характер. Правда, пил.
  Я пил как рыба. Если б с комбината
     не выгнали, то сгнил бы на корню.
   Когда я вижу будку автомата,
  то я вхожу и иногда звоню.
    Подходит друг, и мы базлаем с другом.
     Он говорит мне: Как ты, Иванов?
 А как я? Я молчу. И он с испугом
     Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.
   Их мог бы сделать я ей. Но на деле
    их сделал он. И точка, и тире.
   И я кричу в ответ: На той неделе.
   Но той недели нет в календаре.
  Рука, где я держу теперь полбанки,
    сжимала ей сквозь платье буфера.
   И прочее. В углу на оттоманке.
  Такое впечатленье, что вчера.
    Мослы, переполняющие брюки,
   валялись на кровати, все в шерсти.
     И горло хочет громко крикнуть: Суки!
     Но почему-то говорит: Прости.
    За что? Кого? Когда я слышу чаек,
  то резкий крик меня бросает в дрожь.
    Такой же звук, когда она кончает,
  хотя потом еще мычит: Не трожь.
  Я знал ее такой, а раньше -- целой.
   Но жизнь летит, забыв про тормоза.
   И я возьму еще бутылку белой.
  Она на цвет как у нее глаза. 
  
Tags: Истории, Стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments