aldanov (aldanov) wrote,
aldanov
aldanov

Categories:

Битов: волны хамства и благородство. А также много о Грузии.

Не всем понравится, а  никто так сегодня писать не умеет. Кроме Андрея Георгиевича Битова.
По сравнению с ним - какие нынче бывают ничтожества! Увы.


— Вот иду я с вокзала и тащу тяжелый чемодан. Мне 75 лет. Еду государственным транспортом не только из экономии, а просто чтобы в пробках не кипеть. И вдруг слышу голос: вам помочь? Чистый русский выговор, но там есть тембр. Вижу, восточный молодой человек. Вот он еще помнит, что старшего надо уважать. В этой хамской стране совершенно уже забыли и, более того, на старика смотрят так: какого черта ты не умер и почему заслоняешь нам дорогу? Будто они куда-то идут. А они никуда не идут, они просто хамы. И это уже третья волна хамства, которая оскорбляет Россию. Что же, мне за советскую власть быть, когда я ее всю жизнь терпеть не мог? Однако там получалось меньше хамства.

Что значит «третья» волна?

— Ну, четвертая, может быть.

Тогда первая это...

— Это 1917 год.




А вторая?

— Когда стали последовательно вычищать классы, наверное, вторая волна хамства пошла в 29-м. Настоящие вехи истории, они совпали с волнами хамства. Я очень за то, чтобы оружие было в свободной продаже, но все же я против него, потому что если нет закона против хамства, то мне в руки давать оружие нельзя. Я обязательно кого-нибудь пристрелю, а я совершенно не хочу идти по этому смертному греху.

В сталинской Конституции было разрешено носить кинжал — в виде этнографического украшения, если в стране есть такая традиция. Сталинская Конституция, лучшая в мире, все правильно — люди, которые стали освобождаться после репрессий, прежде всего, опирались на этот закон. Все диссидентство было основано на чтении Конституции. По этой же системе распался СССР. И зря. Советскую власть надо было скрутить, судить и подвергнуть полному покаянию. В результате все те же люди, их потомки, их внуки у власти. Сейчас очень ценятся деньги и власть в чистом виде. Это и есть хамство.

В Грузии иначе как-то?

— А в Грузии то же самое, но там есть средневековье, задержавшееся глубже и позже. Дело в том, что XIX век, в котором они застряли, был как раз временем борьбы с Россией. Но это достаточно сложная вещь. Грузия же — граница христианского мира, Грузия и Армения. Мусульманский пояс. Лермонтов был настоящим офицером, но: «Бежали робкие грузины...» Воюет же Северный Кавказ, потому что это — мусульмане. Я никогда границ по конфессиям не провожу, но и по крови все разные. Даже в Грузии есть пять разных национальностей. Был договор между Грузией и Российской империей еще со времен Ираклия, потому что либо ты присоединяешься к исламскому миру, либо остаешься под патроном. Все это длинная история соединения более ранних христианств с более поздним нашим. Для грузин Россия, конечно, была возможностью выйти в какое-то карьерное и мировое пространство. И я на нашу империю смотрю вполне доброжелательно, потому что я не знаю, хотели ли мы завоевать слишком много или просто хлынули на Восток. Это обратная волна, я это понял недавно в Сербии, когда увидел границу, до которой дошло так называемое татаро-монгольское иго. Степи кончились, они остановились, завоевав какую-то часть огромного мира.

И что это было? Кто кого поймал? Когда я побывал в Монголии, то я не понял, кто кого, потому что мы считали Монголию пародией на Советский Союз, а она, между прочим, нам дала и районное территориальное деление, и организацию армии. Я не историк, но, во всяком случае, русский язык вполне обогащен и переварил огромное количество татарских слов. Есть теперь Республика Татарстан, и наиболее разумная из всех. Ужас России в том, что она территория, а не страна. И вот на этой территории поместилась вдруг страна Грузия. Образовалась между Кавказским хребтом и мусульманским миром.

Поскольку я был невыездным, то использовал, подсознательно, наверное, возможность объездить именно эти страны, которые потом якобы обрели объявленную сталинской Конституцией независимость, вплоть до отделения. И что случилось? С огромной страны сняли крышку.

Держалась империя, конечно, не на штыках. И в том, что случилось в дальнейшем, не надо преувеличивать одну волну репрессий перед другой, геноцид шел с 1918 года и отличался только тем, что он был в собственной стране. Вот тогда вместо дружбы народов родилось разделение народов, как это ни нелепо. А до этого было подчинение, были метрополия и провинции. А тут родились республики. И все это на почве бывшего монгольского районирования, будущих захватов. Но ведь соединение с Грузией, пусть его оспаривают как угодно, но оно было спасительным в какой-то момент для Грузии. Это бесконечно красивый и талантливый народ, красивая страна. Имперское понятие «юг», которого так не хватало России, — оно сработало на Кавказе и в Крыму. Кавказ — это тоже имперское понятие, это слово не принадлежит населяющим его народам. Существует только географическое понятие Кавказский хребет.

А все-таки русская очарованность Кавказом связана не с пространством курорта, а с пространством героического — это гарнизон, плен, ссылка...

— Я туда и веду. Последняя книга, которую пишу, — «Автогеография». И существеннейшая ее глава — это связь с Грузией. Теперь она объяснилась очень многими причинами. Так вот сами грузины-то — они вполне похожи на русских в чем-то. А в чем-то — нет. Когда они приезжали в Москву, они становились как бы иностранцами. А когда мы приезжали в Грузию, мы становились как бы гостями. Но разряды дружб там тоже были разные. Я начал с того, что помог-то мне чемодан вынести восточный человек. Так вот там были сохранены родовые традиции, которые тут обязательно обрубают. Допустим, в моей семье они были сохранены, но в других семьях они были разрушены. В Грузии сохранилась память о дворянстве. Сквозь советскую власть, секретно — они, может, становились секретарями райкома. Но фамилия! А-а, он из этих...

Вот это «из этих» было у них железно. Вот эта дворянская стать — это очень было приятно у грузин и сказывалось на всех уровнях населения. Там не было хамства, жлобства. Потому что было почтение к имени. То есть там не было деклассированности ментальной. В грузинских семьях более сознательно хранили род, память и знали кто, откуда и почему, и кровь свою уважали, между прочим, без национализма. Это тоже редкое поведение. Там есть и еврейство грузинское, но уже давно ассимилированное в обратную сторону. Еврейский грузин — это грузин, патриот Грузии.

И уважение к старшему. Уважение к поэту — это тоже такое средневековое уважение к барду. Шота Руставели, Галактион Табидзе, и уже все — можно договориться.

Пушкин единственную заграницу обрел в Грузии, кстати, в 1829 году. Его не пускали никуда. В том числе и в Полтаву не выпустили автора «Полтавы». И в Грузию он поехал в самоволку. Это был его единственный юбилей: 30 лет. Его носили на руках. Что им Пушкин? А он-то это принимал за чистую монету, и даже в России не понимали, почему его там так чествуют. Считали, что это шулера выделили ему деньги на проезд, чтобы под его имя обчистить каких-то толстосумов. Есть даже такая точка зрения, я ее поймал уже в поздней Грузии — в своей, что очень многому грузины научились у русского офицерства. И то, что мы считаем национальной повадкой, это на самом деле помесь грузин с русским дворянским офицерством — это плечо, выправка, осанка. Слушая эту гортанную речь и абсолютно ее не понимая, и слушая обратно на ломаном грузинском языке, мы становились, потом уже, заложниками перевода в обратную сторону. Мы видели то, что у нас уничтожили. Но это неважно, когда пространство становится мировым. Грузия и Россия в смысле культуры — являются мировым пространством. Как сказал мне один замечательный грузин: грузинское очарование — это ваше гусарство. Как Ленин сказал про Сталина: «У нас тут один симпатичный грузин».

Не «волшебный»?

— Он сказал «волшебный»? Нет, «симпатичный».

Кажется, «чудесный грузин»...

— Вот тоже: Ленин даже влюбился в грузина.

Грузия оказалась, как ни странно, еще в царской России в некотором привилегированном положении. Все, кто ее, так сказать, держал, — русские войска, наместник Воронцов... все влюблялись в эту страну. Они ее любили. И это было довольно взаимно. Они как-то подходили друг другу эти люди — русское дворянство и грузинство. Одно наслоилось на другое в XIX веке.

Снова возвратное движение?

— Вообще надо учесть, что внутри большой территории всегда обязательно происходят возвратные движения, отражения, волны. И история движется волнами, никакой справедливости в ней нет, сидят всегда в ней насильники, подлецы и убийцы, и до сих пор только так.

Несколько раз мы пытались прыгнуть — с Петром I, он был гениальный человек, но я не знаю, мы прыгнули вперед или назад? Нет, вперед, но век Просвещения был не пройден. Это беда нашего пространства — XVIII век мы не прошли. Следующий прыжок случился уже от победы над Наполеоном, который придал нам амбиции, породившие весь золотой век — это всего 20 лет. 20 лет для создания золотого века — это немыслимо в мировой культуре. От зрелого Пушкина до смерти Гоголя — это немыслимо. И все сделано враз. Значит, пройдено все и восполнен пропущенный век Просвещения — создана литература и культура, но дальше-то зачем? Дальше-то дыра, осталось пространство, которое было создано для просвещения. И другая попытка просвещения была маленькая и дырявая — от 1904 года до 1914-го — все! А на таком пространстве единственное, что могло побеждать, — это непрерывность, как это было в Европе. Вот эта непрерывность была 40 раз прервана. Я, например, знаю, что я до пятого колена в роду Битовых. Это черкесы. Битов — такая русская фамилия, которой нигде нет. Есть Батов, Бытов, Бутов — все время меня путали. А оказалось, в пушкинские времена еще спасли от национальной грызни и вывезли ребенка малого. Это был Яков Битов, или Якуб, сын Бита. А он уже своего сына называет Иваном и получается Иван Битов, а там уже нечего делать. И вся линия баб пропадает, поскольку у нас она не запоминается, по мужской линии дается отчество. Мои деды все перемешались с петербургскими немцами, и поди найди вот эту каплю Битову. А откуда ж я знал, почему я так люблю горы, и почему меня Кавказ так увлек, и почему мне была близка их кухня, их разговоры.

Нас с Грузией, я думаю, связывает любовь, а не дружба. И слава богу, не «дружба народов». Хоть Сталин и был «отцом народов», даже не в этом дело, Он, кстати, очень любил себя отлучить от грузинского народа. И грузинский ему был нужен для того, чтобы по-мафиозному разговаривать с Берией: знаешь, вот этого бы давай и прикончим. Даже у такого писателя, как Рыбаков, есть одна хорошая сцена. Во время съезда в Лондоне молодой Сталин шляется по городу, опытный бегун из ссылок, ну и в какой-то порт забрел, и его там бьют как чурку. Как у нас вот бьют сейчас. А Англия только еще начинает готовиться к выходу из своего имперского состояния. Одно из первых удивлений после выезда на Запад было: какие «черные» города, вот в нашем, современном, самом низком смысле слова. Когда все взваливают на бедных гастарбайтеров, которые единственные что-то делают здесь. Какие «черные» города Париж, Лондон.

Последствия разрушения отношений метрополии и провинции?

— Это последствия империи. Когда разврат социализма соединяется вместе с кучей стран капитализма, получается то, что мы сейчас имеем — вонь. Стоит невероятная вонь и разложение. Хотя чего — разложение? Хорошо же не было. Я никогда не скажу, что раньше было хорошо. Было ужасно, но была какая-то сухость, что ли, общего пространства. Ну вот сейчас, как сказал один грузин, кстати, я не помню его фамилии, какой-то банкир, он теперь, в Москве, пузо налитое, в прошлом — патологоанатом, он сказал термин, который я никак не могу вспомнить, что когда разлагается труп, то это очень неприятное время до стадии подсыхания, но потом он засохнет, и можно снова жить. Вот мы находимся в состоянии, когда он превратился в жижу и никто не собирается его сушить. А как сушить? Сушить временем. Как бы величие современного правителя должно быть, по-видимому, в циничном терпении, чтобы дать родиться двум-трем поколениям. Но эти два-три поколения родились от тех же комсомольцев и коммунистов, которые теперь обучаются в Лондоне.

Некоторые, как Белоруссия или Средняя Азия, сохранили именно режимы. Это был один из способов такого консервирования жесткости. Другие попытались метнуться в свободное пространство, а как это получается, неизвестно.

А Грузия?

— А кому она себя продаст, кроме как туристическое государство, простите меня? Значит, она ищет старшего брата. Старший брат — это Америка, а Америка — это база, начинается война мировая, вот и все. Это неразрешимый замок. Начинает бодаться Путин безразлично с каким американским президентом по поводу границы, потому что там уже Турция, и этот котел. И с этим котелком не могут справиться, потому что мы как империя — пали. Всякая империя обязана однажды пасть. Но Америка как империя вовсе не пала. Это просто другой тип империи. Ее интересуют ее сферы влияния. Вот Ближний Восток, вот и Грузия. Заложник — Грузия. Моя любимая страна.

Я долго, пока была советская власть, говорил, что режим должен рухнуть. Теперь что творится, когда пала империя? Надо было распускать страну, а они были не готовы. «Берите себе свободы, сколько хотите» — это было не решение. Решением было дать больше, чем просят.

Насколько мягче и толковее при царской империи была отпущена Финляндия, и она до сих пор вполне лояльна и к Западу, и к нам. Финляндию как отпустили, так надо было отпускать и Прибалтику. Иначе надо было отпускать страны, а не вводить в них танки. Вот это все — судороги бездарной власти, бездарной политики, бездарной дипломатии. И все потом надо было закреплять. Ведь не ждали этого освобождения от режима. Миру абсолютно не нужно было падение Советского Союза. Это все западные интеллектуалы, которых я встречал, подтверждают. Потому что после этого зашатался третий мир. Это сколько стоило крови. Попробуйте, дайте людям больше, чем они просят. Что, они не возьмут? Возьмут. А потом договоритесь на правильных основаниях. Это ужасная мировая утрата, и теперь мы будем расхлебывать это всю жизнь и будем бороться с этими сталинскими минами. Потому что наш властитель может купить царька, но он не может предоставить самостоятельности, даже сжатой. Это тоже мышление: купить легче, чем дать. А ведь дать — легче. Это тоже купить, между прочим. Нет, не могут. Темные, жадные люди. И так было всегда, и они всегда правили миром, и ничего другого не будет. И я — глупый интеллигент, который рассуждает перед вами о вопросах, которые не ему подвластны, и рассуждает непрофессионально, и тем не менее в моих словах есть толк. Абсолютный. Поскольку я вижу результат. Я прожил в этой стране 75 лет, и между прочим, 70 лет — сознательно. Ну, хотя бы разделяю памятью все происходящее. Вот он всем надоел, этот Старший Брат, и, как говорили в Восточной Европе, поделим по-братски? — Нет, пополам. Так вот вам — пополам. Русские, кстати, потеряли не меньше крови во всей этой истории, чем любая другая нация. И в смысле репрессий — мы равноправны. Просто у нас огромная территория, но не такое огромное население. Никто не занимается, к счастью, пересчетом этой пропорциональности. Это было бы бессмысленно, потому что когда вырезан наполовину маленький народ, получаются абхазские события. Это мне именно в Абхазии объяснили еще при советской власти, что, когда большой притесняет маленького, — это понятно. Но вы не знаете, что это такое, когда маленький притесняет меньшего. Я не обсуждаю сейчас российскую политику, поскольку Сталин нарезал все эти мины с Осетией, с Карабахом.

Все это очень продуманно, цинично и по-настоящему глубоко исторически сделано. Мы сейчас сидим на всех этих минах, и их подрывают, между прочим, только те, кому это выгодно. Сталин был опытный император, он опирался на многовековой опыт. Кстати, единственная хорошая фраза, которую я помню из Владимира Ильича по школе, это «Германия опоздала к разделу империи». И поэтому две мировые войны.

И три основных языка...

— Английский, французский, испанский. Немецкий потерял свое значение. Потому что войну проиграл. Я бываю на конгрессах Пен-клуба — там три переводческие кабинки, и на любом кофе-брейке я сижу, окруженный как минимум десятью национальностями, которые кое-как говорят по-русски и не говорят по-английски, то есть ничего, бедные, не понимают, сидя на конгрессе. Я им все время говорю, слушайте, вы поставьте четвертую кабинку, сделайте вы русский язык общим. С грузинами-то мы на каком говорим? На русском. На грузинском заговорить невозможно. Это надо родиться грузином. Птичий язык, чудный, очень красивый звук, великие поэты, все это есть.

В русском языке, вобравшем столько, почти и нет грузинского следа?

— Никаких я не обнаружил.

«Хинкали»?

— Ну да, если блюдо какое-то. «Манты» есть рядом. Вот пусть посоревнуются. А у нас есть «пельмени». Вот еще «чебуреки».

Или «чурек», это тюркское...

— А в грузинском сколько тюркских слов, вы об этом подумали?

Андрей Георгиевич, вы говорите «любовь», а это ее дела? Может, влюбленность? Это всетаки оптика влюбленности.

— Влюбленность, правильно. И она проходит, если нет продолжительного контакта. Она может перерасти, остаться ею, а может не быть. У меня она с 12 лет. Любовь к Кавказу у меня была сначала, я еще не отделял даже Кавказ от Грузии. И она превратилась в любовь. А в 1952-м я попал уже и в Грузию. Но это тоже срок — 60 лет. Грузия, безусловно, была территорией любви. Здесь она, значит, баловалась в столице. Вынимала червонец, как 100 долларов, носила хорошо пиджак и хорошо клеила девушек, хорошо ухаживала, такая лже-галантность в духе раннего русского офицерства XIX века. У меня даже есть эссе «За что мы любили грузин», и им заканчивается «Грузинский альбом». Любили за то, что они были другие. Мы же ничего не видели, нас же не выпускали. А они этим пользовались. И я не скажу, что грузины — совершенство. Они с удовольствием русского и опоят, и опустят, и будут радоваться, что они выше. Я все это видел, все это прошел. Знаю наизусть все их коварства, корявости, незапоминания телефонов, крушение обязательств... Все это нормально. Народ.

Потом можно сказать, что ГУЛАГ многих объединял. Когда умер Юра Домбровский, с которым я дружил, я впервые на похоронах увидел Чабуа Амирэджиби. Более красивого мужчину трудно себе представить. Чабуа там сказал лучше всех. А потом уже я постепенно понял, что он сумел отсидеть бездну лет, бежать трижды, трижды быть пойманным, из чего он позже выдавил свою эпопею про абрека «Дата Туташхиа».

Союз нерушимый был нерушим только в сознании Политбюро, благодаря С.В. Михалкову, а вообще он жил своей жизнью, окопной, лагерной и просто человеческой. Все винные народы стали водку пить. Культуру, что ли, потеряли. И базары — все ругают то, что сейчас на рынке. Так Ленин еще говорил, мол, учитесь торговать. Не научились же. Были русские торговцы, купцы и все на свете. У нас в России было длинное и медленное развитие на пути пропущенного Просвещения — это были классы. Революция уничтожала классы. Последовательно, точно, пока не дошла до крестьянства. И тогда уже Сталин обрубил последний класс. И по-видимому, в Грузии тоже, когда там прошлась сильно советская власть. Все было. Я говорю, что Сталин старался себя не ассоциировать с грузинами, но Россия-то ассоциировала, хотя это не нравится грузинам. Сколько народов спорят до сих пор о том, кто Сталин? Он и сын князя, какой-то незаконный, и просто сын грузина, и сын осетина, и сын армянина... За что Мандельштам-то пострадал? За «широкую грудь осетина». Это не прощается. На самом деле не прощаются такие вещи:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

Слово — это страшная вещь. Ну а что такое Грузия? Она найдет себе другого старшего брата, да? Там все построят, но никогда не будет того бессмысленного тепла, которое было в русской империи. Бессмысленного, пьяного, бестолкового, базарного, б... и совместно-армейского тепла.

Что-то потеряно совсем, хотя бы из-за обновления поколений, молодежь в Тбилиси уже почти не говорит по-русски. Но что-то все-таки следует восстанавливать?

— Надо приписать себе грех, надо найти, даже если мы недостаточно виноваты, надо суметь найти русскую вину перед Грузией и объявить ее со своего конца. И ставить на Грузию, а не на покупку Чечни. А Чечне надо предоставить большую автономную самостоятельность.

Я лежал с чеченцем в раковой больнице. С бандитом простым. Когда мы подружились и нашли общий язык, я его спрашиваю, как быть? Он говорит, надо было больше предоставить нам автономии и обязательно русского наместника. Вот что сказал бандит и абсолютный чеченец. Там всегда был русский наместник. Надо было обязательно учить язык той страны, куда ты едешь наместником. Вот этой грамотной имперской политики не стало. На Филиппинах даже трущобы будут построены так, как строили, скажем, испанцы, не говоря о распространении речи. Но я вернусь к тому, что я прервал, когда отстаивал права русской речи. Я говорил на конгрессе: поставьте четвертую переводческую кабинку, вы ведь говорите на ваших языках потому, что владели миром, а потом ваши империи пали и ваши языки остались остатками ваших владений.

И сейчас единственное, что можно не потерять, я думаю, это программу русского языка. Хотя они могут делать вид, что они антирусские. Пожалуйста, действительно терпеть нас трудно и мы противные. Но по-русски то вы говорите лучше, чем по-английски, — ничего не поделать. Мы же все радуемся друг другу, когда встречаемся в западном пространстве — все бывшие советские, как это объяснить? Потому что лучше, чем по-английски, мы говорим по-русски. Очень видная латышская поэтесса, чуть ли не кандидат Нобелевской, на одном мировом конгрессе общалась с литовской поэтессой и говорит ей: слушай, хватит выпендриваться, давай говорить по-русски. Есть фестиваль «Киношок» с программой фильмов стран СНГ и Балтии. И все туда страстно едут, потому что там они опять получают режим большой страны с распространением оттуда на Запад, а не из своей потерянной маленькой провинции.

Все это кончается тем, что по-английски не научатся, по-русски забудут, а по-грузински станут говорить хуже. Знание родного языка всегда развивается по отношению к какому-то другому внешнему языку. Обязательно. Нельзя заставить мир говорить по-грузински, не получится. А по-русски и заставлять не надо. Все равно, хуже-лучше — но уже говорят. Грузии совершенно не нужно терять русский народ как часть свой культуры. А нам совершенно не нужно терять грузинскую традицию в русской культуре, которая очень сильна, конечно. Она как началась с Грибоедова, Пушкина, Лермонтова... Хотя Грибоедов ничего про Грузию не написал, он просто женился на грузинке. Один из самых трогательных памятников, которые я видел, это памятник Нины Чавчавадзе. Там надпись удивительная: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?»

Похоже, сегодня эти слова можно экстраполировать на отношения с Грузией?

— Абсолютно. Я когда впервые увидел эту надпись, я был тогда в пубертате и мечтал о какой-то сверхзначительной любви, я позавидовал Грибоедову так, как Пушкин позавидовал ему и написал о нем в «Путешествии в Арзрум». Он переживал смерть Грибоедова, потому что теоретически он мог там его встретить, поскольку он в 29-м году совершил свою самоволку. Но когда его там спросили: куда вы едете, там же убивают русских поэтов, он говорил: в одном году нельзя убить двух Александров Сергеевичев. И не убили. Его носили на руках, он вообще там отвязывался как мог, говоря современным языком. Ему там любилось и нравилось. У Пушкина прекрасные грузинские стихи есть. Я думаю, что, прежде всего, наконец-то он где-то отвязался. Потому-то я и написал такое эссе маленькое, что Грузия — как заграница. Все его мечты об отвале сказались в Грузии. Так что он зародил именно любовь. Теперь, когда я подписываю свою книжку «Кавказский пленник», я пишу «Кавказский пленник № 4» от руки.

http://www.odnako.org/almanac/material/andrey-bitov-vlyublennost-ili-lyubov/

Tags: Настроение, Общество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 33 comments