Кундера о победе иррационального.



Милан Кундера. Искусство романа: Эссе.

Очень интересно следить за логикой автора, за блестящими формулировками. Хотя со временем перестаешь с ним соглашаться.

Сначала Кундера говорит о  сути Нового времени, как глубокой дегуманизации, по Гуссерлю

ДЕГУМАНИЗАЦИЯ

"Кризис, о котором говорил Гуссерль, представлялся ему столь глубоким, что он задавался вопросом, способна ли Европа его пережить. Истоки этого кризиса приходились, по его мнению, на начало Нового времени, он видел их еще у Галилея и Декарта, в ограниченности европейских наук, которые свели весь мир к простому объекту технического и математического исследования и исключили из своего поля зрения конкретный мир жизни, die Lebenswelt, как он его называл.

Развитие науки втиснуло человека в узкие рамки специализированных дисциплин. Чем больше продвигался он в своем познании, тем больше терял из виду и мир в его единстве, и себя самого, погружаясь в то, что Хайдеггер, ученик Гуссерля, обозначил красивой, почти магической формулировкой «забвение бытия». Возведенный некогда Декартом в ранг «хозяина и повелителя природы», человек становится обыкновенной вещью для неких сил (таких как техника, политика, история), которые его превосходят, обходят, овладевают им самим. Для этих сил его конкретное существо, его «мир жизни» (die Lebenswelt) не имеет никакой цены, никакого интереса: он намеренно забыт, затемнен".

ВЫРОЖДЕНИЕ И ПРОГРЕСС ОДНОВРЕМЕННО.

"...  два великих философа обнажили двойственность этой эпохи, которая является и вырождением, и прогрессом одновременно и, как все, свойственное человеку, в своем рождении содержит зародыш кончины. Эта двойственность нисколько не уменьшает, на мой взгляд, значения последних четырех веков истории Европы, к которым я ощущаю тем бóльшую причастность, что лично я не философ, а романист. В самом деле, основоположником Нового времени является не только Декарт, но и Сервантес. Возможно, именно Сервантеса оба сторонника феноменологической философии не стали брать в расчет, вынося приговор Новому времени. Я хочу сказать этим следующее: если философия и науки действительно позабыли о человеческом бытии, то совершенно очевидно, что именно с Сервантесом сложилось великое европейское искусство, которое есть не что иное, как исследование этого самого позабытого бытия".

СУТЬ РОМАНА

«Страсть к познанию» (которую Гуссерль считает сущностью европейской духовности) овладела им для того, чтобы он проник в конкретную жизнь человека и защитил ее от «забвения бытия»; чтобы свет был постоянно направлен именно на «мир жизни». Именно в таком смысле я понимаю и разделяю упорство, с каким Герман Брох повторял: единственное право романа на существование — раскрыть то, что может раскрыть один только роман. Роман, который не раскрывает ни одного доселе не изведанного элемента бытия, аморален. Познание — единственная мораль романа.

О  ПОТРЕБНОСТИ В ВЫСШЕМ СУДИИ

Человек мечтает о мире, где добро и зло были бы четко различимы, потому что в нем живет врожденное, неискоренимое стремление судить, прежде чем понять. На этом стремлении основаны религии и идеологии. Они могут соединиться с романом только в том случае, если его многозначный язык способен выразить их неоспоримые, догматические рассуждения. Они требуют, чтобы кто-то был прав: либо Анна Каренина жертва ограниченного деспота, либо Каренин жертва безнравственной женщины; либо невиновный К. раздавлен несправедливым трибуналом, либо трибунал олицетворяет Божественное правосудие, перед лицом которого К. виновен.

В этом «либо — либо» заключается неспособность принять относительность, присущую всему человеческому, неспособность смириться с отсутствием Высшего Судии.


ПУТЬ РОМАНА.

«Приключения бравого солдата Швейка», пожалуй, последний великий народный роман. Не правда ли странно, что этот комический роман оказывается военным романом, действие которого разворачивается в армейском тылу и на фронте? Что же сделалось с войной и ее ужасами, если они стали темой для смеха?

У Гомера, у Толстого смысл войны был вполне понятен: сражались за прекрасную Елену или за Россию. Швейк и его товарищи направляются на фронт, сами не зная зачем и, что еще более поразительно, не особенно этим интересуясь.

Но какова же побудительная причина войны, если это не Елена и не родина? Обычная сила, желающая утвердиться в качестве силы? «Воля к воле», о которой позднее скажет Хайдеггер? А разве не она с давних пор стояла за всеми войнами? Разумеется, она. Но на этот раз, у Гашека, она даже не пытается спрятаться за хоть сколько-нибудь разумными доводами. Никто не верит пропагандистской болтовне, даже те, кто ее сочиняет. Сила обнажена, столь же обнажена, как и в романах Кафки. В самом деле, трибунал не получит никакой выгоды, казнив К., да и замку тоже нет выгоды преследовать землемера. Почему же вчера Германия, сегодня Россия стремятся господствовать над миром? Чтобы стать богаче? Счастливее? Нет. Агрессивность силы абсолютно бескорыстна и лишена всякой мотивации; для нее значима лишь собственная воля; она есть верх иррационального.

Таким образом, Кафка и Гашек ставят нас перед огромным парадоксом: в период, именуемый Новым временем, картезианский разум одну за другой постепенно разрушал все ценности, унаследованные от Средних веков. Но в момент окончательной победы разума именно иррациональное (сила, для которой значима лишь собственная воля) захватывает мировые подмостки, потому что больше не остается никакой системы всеми признанных ценностей, могущей стать для него препятствием.

КОНЕЦ РОМАНА И КОНЕЦ НОВОГО ВРЕМЕНИ.

"О конце романа говорили уже давно и много: в особенности футуристы, сюрреалисты, почти все авангардисты. Они видели, как роман исчезает на пути прогресса, уступая дорогу совершенно новому будущему, уступая дорогу искусству, не похожему ни на что существовавшее прежде. Роман должен был быть погребен во имя торжества исторической справедливости, как нищета, правящие классы, устаревшие модели автомобилей или цилиндры. Однако, если Сервантес — основатель Нового времени, конец его наследия должен был бы означать не только промежуточный этап в истории литературных форм; он знаменовал бы конец самого Нового времени. Вот почему безмятежная улыбка, с которой произносят некрологи роману, представляется мне излишне легкомысленной. Легкомысленной, потому что я уже видел и пережил смерть романа, жестокую смерть (и орудиями убийства были запреты, цензура, идеологический гнет) в мире, в котором провел значительную часть своей жизни и который обычно называют тоталитарным. Поэтому со всей очевидностью обнаружилось вот что: роман обречен на гибель; обречен так же, как Запад в Новое время".

Тут Кундера кидается, как лев, на тоталитаризм и на Россию:

РОМАН И РОССИЯ.

"Тоталитарная Истина исключает относительность, сомнение, вопрос и, следовательно, никогда не сможет соединиться с тем, что я называю духом романа.

Но разве в коммунистической России не издавали сотни и тысячи романов огромными тиражами и с большим успехом? Да, но эти романы больше не имеют никакого отношения к постижению бытия. Они не открывают никакой новой частицы существования; они всего лишь подтверждают уже сказанное; мало того: именно в подтверждении уже сказанного (того, что нужно сказать) и заключается смысл их существования, их заслуга, их полезность в обществе, к которому они принадлежат. Ничего не открывая, они больше не участвуют в преемственности открытий, которую я называю историей романа; они располагаются вне этой истории, или скажем так: это романы после завершения истории романа.

Уже более полувека в русской империи сталинизма история романа остановилась."


Черт его знает, милый  Миланэ.
Кризис человека по Гуссерю от рационального раъятия мира, от использования его. Человек опустошен. Его гонят на убой, как в случае со Щвейком, или как в "Процессе" или "Приглашении на казнь". А виновата в этом непременно Россия. Хотя, казалось бы, она сопротивлялась бесконечной рационализаии, обернувшейся иррационализацией, никак не меньше Европы, породив в 19 веке Золотой век русской литературы, а в 20-ом российский космизм .

И с прекратившимся русским романом ты тоже оказался не так уж и прав. Одно имя хотя бы? Платонов.

Но да что говорить. Взять вину на себя очень трудно, это как в романе "Шутка" - на себе вины нет.

Про Кундеру ничего говорить не буду, потому что скучно, а про Кафку скажу.
Все, что делает Кафка - на котурнах забирается на эстраду, расстегивает штаны и показывает зрителям нарыв на причинном месте:
- Полюбуйтесь, какой у меня красивый нарыв!
Кого-то (как меня) откровенно тошнит от этого зрелища, кто-то ждет - что сделает Марья Иванна, а самые интеллигентные зрители восхищаются:
- Ах, какой красивый нарыв!

А лечиться этот урод не собирается - если он свой нарыв вылечит, чем он, никчемный, тогда деньги будет зарабатывать?
Вот и вся "литература" Кафки. Ничего больше у него за душой нет.
Даже повеситься духу нехватает.

А про роман, вообще, есть три романа - европейский, американский и русский.
Латиноамериканский - американский, ничего другого там нет.
Европейский роман - чувство и мысль. Примат рационального над чувством
Гюго, Стендаль, Диккенс.
Американский роман - чувство и действие. Примат действия над чувством.
Мелвилл, Хэмингуэй, Фолкнер.
Русский роман - чувство и хаос. Примат иррационального над чувством.

Это, если коротко.
А длинно - и не нужно.
Гоголь, Достоевский, Ремизов.
Был в русской литературе и очень красивый европейский роман - Ф. Сологуб, "Мелкий бес".

Edited at 2014-12-16 09:19 pm (UTC)
В русской литературе было много европейских романов - "Война и мир", "Анна Каренина"...
А вот "Воскресенье" - пожалуй что, уже не европейский, а русский роман.
Ссылки
Пользователь vasily_sergeev сослался на вашу запись в своей записи «Ссылки» в контексте: [...] 5.. Кундера о победе иррационального. Тыц [...]