Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Люцерн




Люцерн


Дыша безмятежно и мерно,
Храня светло - зеркальный вид,
Под сению башен Люцерна
Зеленое озеро спит.
Блестят его струек узоры,
Светла его мелкая рябь,
И нежит и радует взоры
Его изумрудная хлябь,
И складки как тонко рядами
Бегут по утоку воды,
Как будто бы ангел перстами
Ведет этих складок ряды;
И крытые дымкой тумана
При озере этом стоят
Два крепких земных великана;
То - Риги - гора и Пилат.
Меж ними, в пучину эфира,
В его лучезарную высь
Громады альпийского мира
Могучей семьей вознеслись.
Та - острой подобная крыше,
Та - словно с аркадами мост.
Идут они выше и выше,
Как будто на спор вперерост,
И гнутых и ломаных линий
Волшебный, картинный надрез
Подходит в дали темно-синей
Под купол бездонных небес.
Чем дальше - тем больше означен
Их очерк; их дымчатый вид

Чем дальше, тем больше прозрачен
И с небом загадочно слит.
Иные, средь гордого взбега
Сияя денницы в лучах,
Покровы из вечного снега
Несут на широких плечах;
И снег так легко разметался,
Так бережно лег на хребты,
Как будто измять их боялся
Святых изваяний черты.
А те - облаками пушатся
И дымно парят в вышине,
Как будто кадильно курятся
В безмолвной молитве оне.
И с ними молюсь я умильно
И с ними тону в небесах,
И крупные слезы обильно
В моих накипают глазах.
Для чувства ищу выражений
И слов... Но одетый в лучи
Природы невидимый гений
Мне шепчет: не порти! молчи!



Бенедиктов Владимир

Юрий Арабов о современной России, русской литературе и кризисе культуры.



Интервью было по случаю выхода фильма "Фауст", и я выбираю некоторые интересные моменты. Оговорюсь, что мнения Абдрашитова или Арабова я ценю за связность и обоснованность, в отличие от, скажем хаотических мнений Улицкой или Троицкого, и считаю, что их игнорировать невозможно.

"Фауст – картина о том, что современный человек – человек секулярного общества, человек цивилизации – вообще разрывает связи с метафизикой как таковой. Он не верит ни в Бога, ни в черта, и функции черта переносятся на самого человека. Естественно, это не абсолютная идея: если я скажу, что мы сейчас в мире выполняем функцию черта, то это будет слишком радикальное высказывание – и оно, конечно, может быть оспорено".


"Идея власти мучает режиссера, да и меня, достаточно давно. Это вообще одна из сквозных тем русской литературы, идущая от Достоевского и от его "поэмки" о Великом Инквизиторе. У меня сложные отношения с тем, что происходит сегодня, так же как у большей части интеллигенции. Но я никогда не хотел быть человеком-чиновником, распоряжающимся жизнями других людей".

"Проблема здесь в том, что наш национальный организм тяжело болен, и церковь с ее социальной стороной – часть этого организма. Непонятно, что мы строим уже двадцать лет, какое общество? Этого никто объяснить не может. Если "правовое государство", то как быть с нарушением прав, например, той же милицией, которое становится нормой? Нация деморализована сверху донизу, от чиновников высшего звена до крестьянина. Истеблишмент, который назвал себя элитой, вгоняет страну в яму. Может быть, это все от необразованности, если под образованием понимать гуманитарное измерение души. Я уверен, что есть рычаги для улучшения социальной ситуации, но почему-то мы из всех возможных вариантов всегда выбираем худший – это какая-то мистическая загадка России".

"От фильмов, недавно снятых по вашим сценариям, причем разными режиссерами – я имею в виду Юрьев день и Чудо – остается общее ощущение, что Россия – это такое место вечного трагифарса, существующее внутри некой абсурдистской парадигмы.

Эта абсурдистская парадигма имеет отношение не столько к стране, сколько к моей руке и моему сердцу. Я так вижу мир и себя в нем. Кроме того, я не люблю одной эмоции, традиционный жанр для меня скучен. Я люблю перетекание смешного в страшное, страшного – в сентиментальное и так далее. Другое дело, что я не постановщик фильмов, поэтому где-то это получается, а где-то нет. ...

Это перетекание эмоций – очень "гоголевский" момент. Поразительно, кстати, насколько Гоголь и, к примеру, Салтыков-Щедрин, прочитанные сегодня ложатся на современную ситуацию.
И Достоевский, который "вышел" из Гоголя. В "Братьях Карамазовых" мир тоже искаженно-гротескный. Но и Толстой актуален, хотя у него нет такого мира. Он актуален в своей протестности, в неприятии государственной лжи, всего того, что он называл "неправдой". С критикой православной церкви он хватил через край, но все равно остается для меня одним из любимых людей. Таких Даниил Андреев называл "человеко-духами". А "Обломов"? Казалось бы, совсем другой художественный мир, но он тоже вполне современен. Тут уже речь идет о гордости нации – о литературе девятнадцатого и начала двадцатого века. Она действительно заглядывала на столетия вперед. Американцы, например, не понимают, что мы делаем сейчас. Вот выпустили они в свой прокат "лучший" наш фильм – Ночной дозор, потому что он укладывается в формат вампирской тематики. Но американская интеллигенция хохотала. Мне рассказывал об этом Джон Лэндис, замечательный комедиограф, классик Голливуда. Еще недавно они ждали от России… ну, Чехова, например. Чехов – это вообще "их" автор. В чеховском мире нет морализаторства Толстого, нет переборов Гоголя, с чертовщиной… А есть человечность, есть то, что жизнь трудна, и что "никто не знает настоящей правды"… И вдруг они видят Ночной дозор. Лэндис сказал мне: "Ну вы даете!.." И я не знал, что ответить. Некоторые деятели считают, что на Россию теперь плюют, потому что она перестала быть сверхдержавой. Но на самом деле…

Потому что она забыла себя.

Конечно. Они просто не могут ее идентифицировать. С чем или с кем? Разве что с бандитами. Вот и рождается архетип "бандитской России", крайне обидный. Так что классическая русская литература – это та культура, в которой мы до сих пор живем, может быть, к сожалению. Ничего другого у нас нет, не сформировалось, не родилось. Даже когда писатель Олег Шишкин пишет произведение под названием "Анна Каренина II", он, на самом деле, паразитирует на нашей умирающей культурной традиции. И ни один серьезный человек не может уйти от этой традиции, потому что она фантастически сильна. Да и в советское время были сильные произведения, даже во времена застоя. Я недавно перечитывал "Буранный полустанок" Чингиза Айтматова – здорово написано, сейчас так не пишут, я сам так не напишу, не осилю. Очень умело и гуманистично. А Астафьев, "Прокляты и убиты?" Из менее радикальных примеров – Шукшин был очень хорош. В те годы еще была литература как явление. Сейчас есть хорошие писатели. Можно назвать, допустим, пять хороших прозаиков, пять хороших поэтов. И пять хороших кинематографистов. Уже много! Но культуры как явления нет. Странная ситуация.

Иными словами, есть кинематографисты, но нет кино, есть писатели, но нет литературы.

Да, на мой взгляд, это так.

...

"...если мы отказываемся от культуры, мы падаем в черную дыру, теряем вообще всякие критерии для оценок".

...
В завершение еще один вопрос о кино. Как вы смотрите на его будущее? Что кино, прежде всего авторское, переживает сейчас – перерождение, смерть или что-то еще?

Я считаю, что лет через пять-десять авторское кино полностью уйдет в интернет. Мы не сможем зарабатывать авторскими фильмами даже то, что зарабатываем сейчас. Но за счет дешевизны технических средств все же можно будет делать какие-то фильмы. Так что кино перестанет быть элитарным делом и станет делом масс, и на сто дурацких картин будет попадаться одна хорошая. Когда я смотрю фильм Сергея Лобана Пыль, сделанный за несколько тысяч долларов (сценарий, кстати, написала моя выпускница Марина Потапова), я верю, что кино не умерло. Это классная картина. Или вот Свободное плавание – тоже классное кино. Что касается высокобюджетных фильмов, тут я не вижу не то что прогресса, но вообще особой жизни, даже в американском кино.


Новые технологии смогут получить какое-то интересное осмысление, как было когда-то со звуком и цветом?

Смогут. Но авторского измерения в большом кино не будет, и культурного тоже, а появится уже какое-нибудь 4-D, можно будет испытывать оргазм и т.д. Скорее всего, все пойдет по пути создания второй физической реальности. Но это уже будет не кино в нашем понимании. А в интернете, где можно будет сделать "нормальный" фильм, будет продолжаться интеллектуальная, но очень маргинальная для обывателя жизнь.
http://www.cinematheque.ru/post/143914/print/

Современный упадок: мнение Отара Иоселиани.

Интервью 2-летней давности украинскому порталу.



Отар Давидович, вы всегда открыто выражали свою политическую позицию. И при этом никогда не снимали политического кино. Почему?

Снимать политические картины нет никакого смысла, даже если вам представят возможность делать это свободно. Политическое кино — оно на уровне памфлета. С памфлета начался весь коммунизм и большевизм. Сели ребята — Маркс и Энгельс — и написали "Манифест", начинающийся с того, что "бродит по Европе призрак коммунизма". Добродился... Принимать участие в этих играх не входит в задачи искусства.

А в чем тогда стоит принимать участие?

Постараться очень добросовестно и открыто сформулировать то, о чем мы все думаем. И если кому-то это удается сделать, как, например, в "Истории одного города" Салтыкову-Щедрину, то я, читающий это произведение, прихожу в восторг. Потому что он лучше меня сформулировал то, о чем я все время думал. Хотя это нельзя назвать аполитичным произведением. Но самое политическое произведение, если хотите, — это "Евгений Онегин". О том, как грустна действительность, как навязчивы правила, в частности, правила светского общества, как бессмысленно проходит существование человека.

Согласны ли вы, что ХХI век циничнее, чем ХХ; что окончательно девальвируются такие ценности как благородство, порядочность?

Мы наивно думаем, что вся беда пришла к нам сегодня, а раньше было лучше. А вы вспомните, что происходило с человечеством в давние времена: была инквизиция, было такое количество предательств. Все пьесы Шекспира — "Генрих VI", "Генрих IV", "Ричард III" — построены на невыносимых мерзостях и подлостях. Принц Датский Гамлет попадает в жуткую ситуацию вранья и не может этого вынести. Это было всегда.

Просто меняется время, и мерзости меняют свою маску. Ведь в каждую эпоху мерзости совершают по-разному. Приличные люди совершают приличные поступки тоже по-другому. Но и сейчас хорошо воспитанный человек не идет на сделку с совестью, старается не изменить тому статусу, который выработан у него с детства.

А как воспитанному человеку дать отпор мерзавцу? Драться? Ваши герои, кстати, довольно часто пускают в ход кулаки...

В детстве каждый мальчик должен драться. Но кулаком никого не исправишь. Рукоприкладство никогда не приводило ни к каким результатам.

Также как и проповеди церковные никогда ни одного мерзавца не исправили. Все они стоят со свечками в руках в церкви, а выйдя за порог, будут продолжать грешить и безобразничать. Конечно, церковь какую-то часть населения удерживает от неблаговидного поведения. Но не многих.

Но это просто взгляд мизантропа?

Знаете, есть такая пьеса — "Мизантроп" Мольера, с которой, кстати, скопирована почти вся сюжетная линия пьесы Грибоедова "Горе от ума". Как вы думаете, Гоголь — мизантроп?

По-моему, что-то есть…

А я думаю, нет. Иначе бы, когда он дал свою рукопись Александру Сергеевичу, тот бы не сказал такую фразу: "Боже, как грустна наша Россия". Это разные вещи. Кроме того, помните эпиграф к "Ревизору": "На зеркало неча пенять, коли рожа крива".

Мизантропия — это все-таки метод жить на свете, а не презрение к человечеству. Хотя Вольтер утверждал, что человек — это страшное существо. Но в его пьесе "Кандид" есть фраза: "Все к лучшему в этом лучшем из миров". Он считал, какие бы кровопролития, истязания, пожары не происходили — все к лучшему.

Так устроен мир, что нам не хватает времени, чтобы прожить длинную жизнь и, в конце концов, убедиться в том, что все те дурные поступки, которые мы совершили, были напрасны. Жизнь слишком коротка, чтобы дожить до старости и что-либо понять.

Разве с возрастом не приходит мудрость и человек не становится терпимее и добрее?

Да, многие думают, что пожилые люди благородны и мудры. Но имейте в виду, очень много мерзавцев среди стариков. Поверьте мне, старость не означает ни мудрость, ни благородство.

А чем вы бываете разочарованы в людях больше всего?

Создана целая система передачи из поколения в поколение понятий о добре и зле, понятий о благовидных поступках и неблаговидных. Это называется воспитание. Человек не рождается мерзавцем, он просто бывает дурно воспитан.

Все-таки на этом свете есть очень много порядочных людей. А те, что совершают неблаговидные поступки... так лучше не иметь с ними дело, не знакомиться. Я за ними издали наблюдаю.

Есть люди, закореневшие в том, что жить надо так: хапать, жульничать, безобразничать, обманывать, двуличничать, стать вельможей, иметь отношение к власть предержащим, потом им изменять, вступать в партии. Есть такой метод жизни на свете. Но для каждого есть понятия "мы" и "они". И лучше, чтобы "они" как-то параллельно жили и нас не касались.

Что в этой жизни страшит вас больше всего?

Боюсь той угрозы, которая над нами всеми висит, особенно над нашими близкими.

Чем провинилась вся интеллигенция России и Украины, чем провинился украинский крестьянин, когда настал Голодомор? Откуда возникли большевики? Мне кажется, что это какое-то дьявольское наваждение. Потом все кончилось, все поняли, что эти жертвы были ни к чему. Серп и молот заменили на немножко ощипанного двуглавого орла, и все как будто вернулось на свои места. Но не вернулось. Уже что-то потеряно на веки вечные. Это был тонкий слой зарождающейся интеллигенции в Украине, России, Грузии — их сдуло всех. Ленин просто посадил всех ученых и мыслящих людей на пароход и отправил за границу. Он так и назывался — "философский пароход".

По-моему, человеческие взаимоотношения глобально изменил интернет. Приходит усталый человек домой и погружается в Facebook общаться… Вы чувствуете влияние интернета?

Вряд ли шахтер или бурильщик открывает Facebook. Но если говорить о молодых людях… В этом весь ужас: они перестали читать, перестали слушать музыку, я не говорю о клипах и безобразии. Моя правнучка говорит: "Я не буду смотреть "Дон Кихота" (я хотел ей показать старый фильм Козинцева), мне бабушка все рассказывала — а она его даже не читала". А внук однажды сказал: "Ну и что, что есть роман "Война и мир", есть же два фильма, я их просмотрел".

Ужас в том, что когда вы просмотрите фильм, то в вашей памяти так и останется тот Пьер Безухов, что сыгран Бондарчуком. Читать книжку уже невозможно. Потому что перед вашим взором будет появляться физиономия актера, которая подавит тот образ, который писатель вам адресовал.

То есть, вы категорически против экранизаций? А какую считает самой неудачной?

Если взять самые безобразные примеры, то это экранизация "Мастера и Маргариты". Надо же осмелиться перевести такой чудный и загадочный текст в кино. Как они могли снять, что она взяла желтые цветы, вышла на улицу и решила, что если она его не встретит, то все… "Но любовь выскочила перед ними, как разбойник с ножом в руке" — как это снять, объясните, пожалуйста. Это надо прочесть. А так будет идти дама с цветами, будет идти Мастер в шапочке. Он на нее посмотрит, она на него посмотрит, и никакой "бандит с ножом в руке" не выскочит. Как вы снимете такое: "Последняя ночь перед Рождеством прошла. Глянули звезды, месяц величаво поднялся на небе, посветить добрым людям и всему свету, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа"…

Существует ли для вас в творчестве понятие "национальное". Например, чем интересно для вас национальное украинское кино, или российское, или французское?

Что такое национальное кино? Я думаю, что такого не существует.

Уже не существует?

Я думаю, что и не существовало никогда. Есть русская литература. Это период, который начинался с Пушкина, Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Достоевского, Толстого и дошло это все до нашего времени, когда появился Михаил Афанасьевич Булгаков. Дальше пока что ничего. Есть очень талантливые люди в России: Евгений Попов, Андрей Битов. Наверняка есть какие-то писатели на Украине. Но это уже не та духовная пища, которая необходима обществу.

Сейчас дети растут неграмотными, а если неграмотные — то глупые, а это значит — мнимая свобода самовыражения. И вся желчь и злоба — фальшивые. А не очень разумные и понятные предложения и дискуссии на предмет того, как переустроить мир, кончаются плохо.

Национальное искусство — это искусство, основанное на очень редком в наше время явлении, когда навыки жить на свете и традиции передаются из поколения в поколение. Когда прервалась нить, соединяющая поколения, то говорить о национальной культуре уже бессмысленно.

Камбоджа, например, была изысканнейшей, рафинированной страной. А коммунисты, придя к власти, стали уничтожать всех традиционно мыслящих людей, чтобы превратить их в быдло. Потому что цель любой революции — всех уравнять.

Есть такое понятие — прокрустово ложе. Это инструмент пытки. Тот, кто был короток, того вытягивали, кто длинным, того сокращали. Ложе непонятных размеров, но по-философски звучит страшно — надо всех довести до одного размера. А когда всех доводят до одного уровня, исчезают сказки, былины, песни, понятие уюта, смысл сидения за столом, исчезает общение с бабушкой, исчезает все, что является продолжением традиций.

Но ведь было сильное грузинское кино, сильное украинское в 60-70-х…

Это был миф. Это была такая установка большевистская — называлась "дружба народов". Были такие олимпиады: приезжали в Москву башкиры, грузины, украинцы, эстонцы и танцевали, горланили свои песни — это называлось "культурная олимпиада". Показуха все это. Вы и сейчас можете на Украине набрать группу людей, которые спляшут гопак и споют, кто что помнит, какие-то остатки дивных украинских песен. Но это не культура.

Даже не культура, если Ростропович пилит на виолончели или Рихтер играет на фортепиано, а весь зал сидит и притворяется, что все это слушает.

Не самое плохое, как по мне, притворство...

Когда зал не может сделать то же самое, что делает солист (возможно, гораздо хуже, но то же самое), тогда он уже и не слышит ничего. А особенно плохо, что во время чтения человек не воспринимает текст. Если появляется в культуре деление на исполнителей, привилегированных, и массу, которая их слушает, раскрыв рот, это не культура, это упадок.

Когда писались произведения Еврипида, Софокла и Аристофана, они писались для жителей Афин, где создавались театры. И эти пьесы были о том, о чем каждый из зрителей думал, что у каждого наболело. Поэтому общение со сценой было на болезненные вопросы.

Почему, кстати говоря, брехтовский театр пользовался громадным успехом в Германии? Это был тот интеллектуальный язык, на котором говорили все. Куда исчезло национальное искусство Германии? Появился Моцарт, Гайдн, Бетховен, Глюк. Но масса была темная. Отсюда возникли и нацизм, и фашизм. Если бы была культура, этого не возникло бы.

Вы не снимаете знаменитостей. Для кого бы сделали исключение?

Ни для кого… Депардье снимается 18 раз в году — пусть себе снимается. Или Жюльет Бинош, или Катрин Денев, или Даниэль Отей, который снимается без остановки… В такого рода фильмах, какие снимаю я, им делать нечего. И потом, актеры — они же очень капризны. Знаменитости, во всяком случае. Представьте себе, приедет к вам на киевскую студию Мадонна. Что вы с ней будете делать? Я, например, знаю, что Катрин Денев ходит с двумя парикмахерами, и ее прическа занимает очень много времени. Это невыносимо.

Если сравнить кинематограф прошлого с тем, что мы видим сейчас — он другой?

Раньше было французское кино, индийское, шведское. Был Бергман, Феллини, Савченко, Довженко, Барнет. Была французская школа: Рене Клер, Жак Тати, Абель Ганс, были чудные деятели. Но все это исчезло наравне с исчезновением литературы, и все стало все одинаково. Почему в Чехии не появляется ни одного писателя, равного Гашеку? Может, потому что нет Первой мировой войны, нет Швейков? Нет, Швейки не исчезли, но исчезла литература. А появилось что-то совсем другое: блоги, общение через какую-то неслыханную брань. Я не думаю, что кино не возродится, но возродится оно в какой-то другой форме.


Источник: http://delo.ua/opinions/kulturnyj-razgovorv-kazhduju-epohu-merzosti-sovershajut-po-razno-177268/ © delo.ua

Тоска интеллигентов

Оригинал взят у prilepin в Тоска интеллигентов
Обнаружил трогательную переписку группы интеллигенции во главе с Наталией Громовой и Леонидом Бахновым по поводу моей недавней записи про Серебряный век и проклятую Советскую власть, которая запечатала Серебряный век семью печатями.
Краткое содержание обсуждения: тоска! какая тоска! Боже мой, какая тоска! Прилепин даже не Рифеншталь! Прилепина не будет! Прилепина вообще нет! Прилепин не жил при Советской власти! Что он может знать об этом!
(Они-то, вестимо, жили всегда).
Самое-самое трогательное во всей этой переписке неистовство Леонида Бахнова, очень приятного человека, работающего в журнале "Дружба народов". То есть, ещё раз повторю, человек работает в журнале, который теперь выгнали изо всех помещений, который новейшая власть унизила, растоптала и выплюнула, у которого осталось триста или там шестьсот пятьдесят семь читателей - вместо высокого статуса, некоторых возможностей, больших помещений и доброго миллиона читателей, которых журнал имел при той ужасной власти. Издавая, к тому же, своим многотысячным тиражом, в числе прочего и Серебряный век, "запечатанный семью печатями".
Но он жизнь положит за свою нынешнюю правоту, уже положил, вопреки всему. И никогда с ней не расстанется.
Я люблю в этих людях их религиозную убеждённость, их непрестанное, непобедимое знание о том, как было, их способность не замечать дурное (впрочем, в других случаях, помнить только дурное), их высокие голоса, их усталые глаза, их влюблённость в литературу, наконец.
И даже то, с какой брезгливостью Наталия Громова вдруг, нежданно, вспоминает про "рыцарей ДНР и ЛНР" в контексте разговора, где о них даже речи не шло, я тоже люблю.
А то, что я не Рифеншталь, так даже и спасибо.
Они искренне убеждены, что только они знают о советском ханжестве, о цензуре, о запретах, о всей этой мучительной и порой страшной круговерти.
Верней, знанием об этой круговерти они подменяют любой разговор, даже осознавая, что их легко можно поймать за руку на очередном вскрике.
Вот там пишут, что Ахматова была недоступна и кто-то видел её книжки лишь однажды в запертом шкафу библиотеки.
И тут же создаётся идеологически верное ощущение, что Ахматова была запечатана семью печатями.
Но вот мы делаем пару лёгких движений, и выкладываем справочку о советских изданиях Ахматовой - далеко не всех, друзья, далеко не всех.
Ахматова А. Избранное / Сост. и вступ. ст. Н. Банникова. — М.: Художественная литература, 1974.
Ахматова А. Стихи и проза./ Сост. Б. Г. Друян; вступ. статья Д. Т. Хренкова; подгот. текстов Э. Г. Герштейн иБ. Г. Друяна. — Л.: Лениздат, 1977. — 616 с.
Ахматова А. Стихотворения и поэмы. / Сост., подготовка текста и примечания В. М. Жирмунского. — Л.: Совписатель, 1976. — 558 с. Тираж 40 000 экз. (Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание)
Ахматова А. Стихотворения / Сост. и вступ. ст. Н. Банникова. — М.: Сов. Россия, 1977. — 528 с. (Поэтическая Россия)
И, делая нехитрые подсчёты, вдруг сможем выяснить, что за десять лет Советской власти совокупный тираж изданных книг Ахматовой был, скажем, выше, чем за последние десять лет. А то, что книги Ахматовой тогда рвали из рук - так в том большевики не виноваты. Ну, то есть, они, напротив, в этом как раз виноваты.
Я ведь не хочу сказать при этом, что Советская власть была хорошей. Нет, она очень часто была плохой, тупой, гадкой, лживой и, к тому же, издавала далеко не всю Ахматову (впрочем, и нынче издают, скажем, далеко не всего Бродского - и вообще никого "всего" не издают). Я просто привожу цифры.
А теперь мы ждём ещё сутки, чтобы эти люди вновь собрались в своём тесном кругу - Ирина Лукьянова там, поэт Алексей Кубрик, дядя Лёша Бахнов, и, вздымая очи, хором пропели: Боже мой, какая тоска! Какая дикость!
...да, ещё вспомнил, что Леонид Бахнов сетует, как он "торил мне дорогу".
Спасибо, Леонид, я помню вашу доброту, кроме шуток.
Но вы бы её заторили тогда уж, раз расторили когда-то.

Запретный плод совсем не сладок

Оригинал взят у elesin в Запретный плод совсем не сладок

Запретный плод совсем не сладок,
Когда уже за 50,
За 60, и из тетрадок
Лишь листья желтые летят.

Мы провожаем листья взглядом,
Глядим в открытое окно,
А удивительное рядом,
И в нас оно не влюблено.



А вот еще - going_out

Доживем до восьмидесяти, а больше и не нужно

Немножко поговорку поверти,
и ты поймешь, пожитки собирая:
да, "жизнь прожить - не поле перейти".
Жизнь прожита, а полю нету края.

А поле позади и впереди
не стоптано, не пройдено, не спето.
И это хорошо. Так пропади
ты пропадом, служение поэта!

Жизнь прожита. Итог ее неплох -
постыдных дел по пальцам счесть возможно
одной руки, и все-таки врасплох
тебя берет твой дембель неотложный.

С вещами Он на выход приказал.
Ни славы нет, ни девы под рукою,
и "Лорелея" некому сказать...
Японамать, да что ж это такое?!

Альфред Шнитке о национальном в себе.



- Вы сейчас живете в Германии?

- И в России тоже, а большей частью - в Германии, в Гамбурге. Но везде продолжаю писать музыку так, как ее писал всегда - независимо от того, где живу.
- Наверное, в Германии у вас лучше условия для творчества?
- Конечно, так получилось, что сейчас я больше живу в Германии, но тому ряд причин, включая ту, что из-за болезни я полтора года не был в России. И когда я туда приехал, для меня это было каким-то новым ощущением.
- Вы себя считаете композитором русским или немецким?
- Сам я зачислил бы себя скорее в русские композиторы, хотя во мне нет ни капли русской крови. И я знаю почти так же хорошо немецкий язык, как русский... Я начал говорить по-немецки, а потом по-русски. Но вся моя жизнь прошла в России, и поэтому, независимо от всего остального, я ощущаю себя русским.
- Нет ли у вас чувства обиды по отношению к стране, в которой вам пришлось немало претерпеть?
- Претерпел, разумеется, многое, но кому не пришлось?

Интервью 1993 года

- Ты все время подчеркиваешь, что ты - еврей.

А.Ш. Нет, я не подчеркиваю. Это для меня очень сложный и больной вопрос, который меня всю жизнь мучил.

Я начал чувствовать себя евреем с начала войны. Вернее, как только началась война, я себя сразу почувствовал одновременно и евреем, и немцем. Антисемитизм возродился у нас с началом войны. Я не помню, чтобы меня раньше обзывали евреем на улице. Впервые это случилось осенью 1941 года. Странная, иррациональная вещь!

Реальность поместила меня, не имеющего ни капли русской крови, но говорящего и мыслящего по-русски, жить здесь. Половина моей крови по-настоящему и не проросла во мне. Я не знаю еврейского языка. И я, испытав в связи с моей физиономией и рядом других признаков все неудобства, связанные с этим, никаких преимуществ не ощутил.
Причины антисемитизма в России разнообразны. Тут есть древние причины - ну, чужой, да еще еврей, да еще распявший Христа, да еще устроивший революцию... Ведь революцию-то “провернул” Троцкий! Именно он был здесь с самого начала революции.Один мой коллега, с которым я вместе учился, обосновывая свой антисемитизм (как-то у меня был с ним многочасовой разговор на эту тему), ссылался на протоколы сионских мудрецов, о которых я, честно говоря, и до сих пор имею самое смутное представление. Во всяком случае, это что-то такое, на что все антисемиты ссылались и ссылаются, их главный козырь. Я читал, что это - фальшивка, появившаяся где-то на рубеже прошлого и нашего века. Такая черносотенная фальшивка, которая тут же и была изобличена как фальшивка. И тем не менее этим до сих пор козыряют как доказанным. Протокол сионских мудрецов якобы изобличает евреев в заговоре против человечества.

Война - как бы вопреки прямой логике - разбудила всего, что народ подсознательно из себя изгонял, в частности, антисемитизм. А для меня война определила ощущение двойной неугодности: я был неугоден как еврей, и я же был неугоден как немец. Причем я не ощутил больших неудобств оттого, что я имел немецкую фамилию и мог считаться немцем,-чем оттого, что я был евреем. Война шла с немцами, но почему-то не приводила к дикой антинемецкости! Вот это - иррационально! Я стал ощущать двойную чужеродность - как полунемец и как полуеврей. Внешне это выражалось в том, что я - жид, каждый мальчишка на улице видел, что я - жид. Но я бывал и немцем в этих уличных ситуациях. Когда война закончилась, я в общем-то немцем вроде бы перестал быть, но евреем продолжал оставаться. И это не прошло, а сильно развилось, несмотря на отсутствие официального антисемитизма.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, это было в 1950 году, надо было получать паспорт. Я сам должен был решать, кем мне назваться. И тогда, помню, мама была обижена, что я назвался не немцем, а евреем. Но я не мог поступить иначе. Назваться немцем, чтобы “отмыться” от своего еврейства, я считал позором. И с тех пор я числюсь евреем - по отцу. Странная вещь, но я испытываю чувство половинного контакта и половинного неконтакта с евреями. Потому что я многое понимаю, но многого не принимаю. В частности, среди того, чего я не принимаю в евреях, - легкость в контактах, легкость одного, второго, третьего, четвертого поворота, восприятия. Легкость восприятия новой идеи, мгновенное понимание всякой новой мысли, внимание ко всему новому, что появляется. Все это для меня неприемлемо. И не из-за моральных соображений. Просто есть что-то, что продолжает сохранять незыблемо свое качество, а что-то, что никогда его не обретает. В то время как в евреях я вижу начальное расположение ко всему новому, что появляется, - я имею в виду интеллектуалов, конечно.

- Чувствуешь ли ты еврейское в своей музыке?

А.Ш. Чувствую, но мало. В одном сочинении, в Четвертой симфонии, я с этим соприкоснулся. В кино - в фильме Комиссар. А больше, пожалуй, ни разу. Но я считаю недостойным отмежевываться от этого, доказывая, что я не еврей.

- Многие считают, что eвpeйcкие черты в твоей музыкe cвязaны с обостренным нервом - с тем, что можно найти у Малера. Думал ли ты когда-нибудь об этом?

А.Ш. Я нахожу нечто родственное еврейскому в выразительности Малера, в остроте. Это как бы сломанная фигура... Но вместе с тем, это имеет и не только еврейское обоснование. В этом - и предрасположенность ко всему новому, немецкому. Именно немецкому, а не французскому или итальянскому.

- Немецкое - оно ведь проявлялось с самого твоего детства - и, наверное, не только в виде разговорного языка?

А.Ш. Да, конечно, было много немецких книг, некоторые у нас до сих пор - оттуда. Большая часть осталась у сестры.

- А какие это были книги: поэзия или немецкая классическая философия? Какие книги читались?

А.Ш. В основном, поэзия. У меня есть четыре тома Гейне довоенного времени, это оттуда. Гёте - тоже, правда, более позднее издание.

- Значит, связь с немецкой поэзией, скажем, с Гёте - идет с детства?

А.Ш. Я читал много по-немецки во время войны. Какой-то ограниченный немецкий язык в нашей семье сохранялся всегда. И когда сразу после войны мы поехали в Вену, куда отец был направлен в качестве журналиста, это не было такой уж неожиданностью. Все логично следовало одно за другим. Постоянная “немецкость” - и в работе отца с матерью, и в пребывании в Вене - конечно, наложила отпечаток на то, что мы делали дома.

- А Фауста Гёте ты прочел в детстве?

А.Ш. Первую часть Фауста я читал. Но не читал тогда всего дальнейшего.

- По-немецки?

А.Ш. Да.

- А по-русски читал?

А.Ш. Да, я пастернаковский перевод Фауста читал еще и потому, что были планы писать оперу по Фаусту с Юрием Петровичем Любимовым в качестве режиссера. И тогда имелся в виду пастернаковский перевод.

Короче говоря, немецкое- это целый круг, который всю жизнь существовал и продолжает существовать.

- Значит, немецкое превалировало?

А.Ш. Нет, этого нельзя сказать. Конечно, превалировало русское. Но все же, это было второе по значению, и нечто не просто литературное, но живо ощущавшееся.

- Ты начал говорить по-немецки - и тут же сразу по-русски?

А.Ш. Конечно, сразу. Это было и то, и другое. Причем какой это был немецкий, мне сейчас судить трудно, наверняка очень примитивный. Это был немецкий язык, в литературной речи не встречающийся, и я думал, что выражения происходят от немцев Поволжья. Но когда я читал письма Моцарта, я вдруг встретил одно или два таких выражения. Он из т о г о немецкого, а не из местного.

- А сказки в детстве были русские или немецкие?

А.Ш. И те, и другие. Из немецких были сказки Гауфа, очень подробно. Я читал их сам. А из русских - сборник Афанасьева, неполный, конечно.

- А религиозные тексты - знал ли ты какие-нибудь в детстве?

А.Ш. Никаких я не знал. Единственное, но важное для меня соприкосновение с религией в детстве - оставшееся важным до сих пор - это разговоры с бабушкой, совершавшей смертный грех, читая Библию. Это сейчас стало разрешено. А в 1942 году, да еще и в 1960 году католику н е л ь з я было читать Библию! Библия существовала только в святом исходном виде, на латинском. А перевод ее - немецкий, лютеровский - был возможен только для протестантов. И бабушка совершала этот смертный грех, потому что она была абсолютно лишена религиозной среды и церкви, и единственной для нее возможностью эту среду иллюзорно создать - было чтение Библии.


БЕСЕДЫ С АЛЬФРЕДОМ ШНИТКЕ Москва РИК “Культура” 1994

Дочь Бродского не знает русского языка и мало знает творчество отца.

1 Anna Brodsky.jpg

АННА АЛЕКСАНДРА МАРИЯ БРОДСКАЯ-СОЦЦАНИ — ЕДИНСТВЕННАЯ ИЗ ДЕТЕЙ ПОЭТА, КТО ОФИЦИАЛЬНО НОСИТ ЕГО ФАМИЛИЮ — БРОДСКАЯ И АБСОЛЮТНО НЕ ЗНАЕТ РУССКОГО ЯЗЫКА: ДОМАШНИЕ ЗВАЛИ ЕЕ ПО-РУССКИ И ЗАПРОСТО НЮШЕЙ, НО РУССКОМУ ЯЗЫКУ НИКОГДА НЕ УЧИЛИ. СЕЙЧАС ОНА, ПОЧТИ БЕЗ АКЦЕНТА, МОЖЕТ ПРОИЗНЕСТИ РАЗВЕ ТОЛЬКО «СПАСИБО», «ПОЖАЛУЙСТА», «БАБУШКА». ЕЙ ЕЩЕ НЕ ИСПОЛНИЛОСЬ 22 ЛЕТ, У НЕЕ СВОЯ СЕМЬЯ, ОНА ЖИВЕТ СОБСТВЕННОЙ, ОТДЕЛЬНОЙ ЖИЗНЬЮ И ОТКРОВЕННО НЕ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ЕЕ ВПИСЫВАЛИ В УЖЕ БРОНЗОВЕЮЩИЙ ОБРАЗ ОТЦА. АННА ВПЕРВЫЕ ПРИЕХАЛА В РОССИЮ, В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, НА ПРАЗДНОВАНИЕ 75-ЛЕТИЯ СВОЕГО ОТЦА.

— Анна, вы впервые в Петербурге, впервые в России, здесь о вас совсем ничего не знают. Вы учитесь, работаете?

— Я — мама, у меня маленькая дочь, ей два с половиной года, ее зовут Шей.




— Кто вы по специальности?

— Я не училась в университете: у меня исчезли всякие иллюзии по поводу университетского образования еще лет в 18, и поэтому я покинула академическую стезю, уехала в деревню, создала семью. По разным причинам мы с моим партнером и дочерью переезжаем в скором времени в Италию, и со следующего учебного года я начну учиться рисованию в художественной школе в Ломбардии.



— Вы очень пластично и легко двигаетесь — занимались танцами, музыкой?

— Очень люблю танцевать джаз, дома пою песенки, но специально ни танцам, ни музыке не обучалась, и никакого особенного таланта у меня нет. Я аккомпанирую себе, когда складываю постиранную одежду или мою посуду на кухне.

— Выступая в Музее Ахматовой на чествовании стипендиатов Фонда наследия Бродского, вы явно вызвали у многих в зале непонимание и даже легкое возмущение своими словами об отказе от авторского права, об абсолютной свободе слова. Рядом со мной немолодые уже люди говорили — что она такое говорит, она же дочь Бродского!.. Видимо, от вас ждали пафосных речей о своем отце, а вы выдали манифест «пиратов».

— Как говорил Аарон Шварц в своем манифесте, который я прочитала, делиться — это моральный императив и моральная необходимость, и это не то же самое, что пиратски захватить чужой корабль и убить его экипаж. Я с этим совершенно согласна: «Движение свободного доступа» отважно сражалось за право ученых не отдавать свою интеллектуальную собственность корпорациям, а свободно публиковать свои работы в интернете. Так к ним сможет получить доступ любой желающий.

— У нас сказали бы, что вы человек левацких взглядов, убеждений…

— Нет, я просто отвергаю любые формы конвенциональной политики, выступаю за устойчивое развитие в области ресурсов, за добро и общую собственность. Думаю, что многие люди хотят революции, переворотов, но я уверена, что на самом деле и миру, и обществу требуется некое успокоение, конструктивное изменение. Хорошим примером групп, которые предлагают подобные изменения, а не стремление к деньгам, является, например, движение The Zeitgeist Movement (неполитическое движение «Дух времени».Н. Ш.). Россия уже отлично почувствовала материальную, выраженную в деньгах, ценность искусства, современная жизнь в России очень изменилась по сравнению с тем временем, когда здесь жил мой отец: монетарная сторона творчества здесь теперь хорошо известна. Но я хотела бы процитировать Мартина Лютера Кинга: «Чтобы ты ни делал, ты должен двигаться вперед». Россия тоже должна двигаться вперед.

— Ваша семья живет на доходы от реализации авторских прав на творческое наследие вашего отца, а вы призываете сделать все доступным для всех без денег…

— Все равно я считаю, что необходимо отказываться от авторских прав, права на идеи, исследования, работы должны принадлежать всем. И снова напомню слова Аарона Шварца: «Только ослепленные жадностью не согласны с этим. Большие корпорации, несомненно, ослеплены жадностью. Нам нужно брать информацию, где бы она ни хранилась, делать свои копии и делиться ими с миром».

— Вы хорошо знаете творчество отца? Многое, наверное, читали?

— Нет, не много и не подробно, большую часть даже не читала. Мне разные люди рассказывали о его творчестве, те, кто хорошо знает его работы. Но я от многих слышала: когда близкий человек умирает, непросто смириться с мыслью, что ты уже не сможешь получить от него ничего нового — да, этот человек тебе близок, но ничего нового он тебе уже не даст. И поэтому я решила растянуть во времени знакомство с работами моего отца — буду знакомиться с ними на всем протяжении своей жизни, чтобы таким образом хотя бы имитировать мои с ним отношения.


— Иосиф Бродский умер, когда вам было два с половиной года, понятно, что большая часть ваших воспоминаний — это рассказы матери. А что-то личное в памяти осталось?

— Да, есть один, очень личный момент, я действительно помню это сама.

— Можете сказать?

— (Короткая пауза.)  Нет, не скажу.

Collapse )

http://www.novayagazeta.ru/arts/68562.html

Бродский - изгой, а у Гениса - большой надой.




Время от времени возвращаюсь к чтению текста Гениса "Бродский в Нью-Йорке". Читать подряд это трудно: уж слишком Генис поднаторел в превращении любой бродскомелочи и бродскоособенности в комплимент ему - расскажет какую-нибудь откровенную херню про Нобелиата, и вдруг воспарит в дифирамбе, что твой жаворонок,  старательно создаст нечто вроде трели "Ну, вот, опять гений проявил себя гениальным способом!"

Хотя, конечно, не так уж и напрямую Генис это говорит.
Стилизируется под критика. Как бы объективного.
Как бы в поисках истины.
Так что есть чему поучиться, особенно безотходному принципу  "всяко лыко - в строку".

Пример:

"Стулья обладают привилегированным статусом в поэзии Бродского. Возможно, потому, что эти вертикальные вещи со спиной и ногами больше другой мебели похожи на нас. А может, потому, что стулья первыми встречают и последними провожают поэта, когда он выступает перед публикой. В полном зале они скромны и незаметны, зато в пустом - стулья тревожно глядят бельмами в сторону микрофона. Общаясь с аудиторией, Бродский будто бы помнил и об их безмолвном присутствии.

И вещи и люди были не вызовом и не предлогом, а условием того одностороннего диалога, который Бродский вел с залом. Он в него вслушивался с гораздо большим вниманием, чем выдавал взгляд поверх голов. Читая, Бродский сочувствовал аудитории, но не помогал ей. Скорее наоборот. Нащупав взаимопонимание ("вам нравится энергичное с коротким размером"), немедленно переходил к длинному и сложному, вроде "Мухи" или "Моллюска". В этом не было садизма, он испытывал не терпение слушателей, а себя. "Ухитрившись выбрать нечто привлекающее других, - писал он, - ты выдаешь тем самым вульгарность выбора". Сопротивление среды, тем большее, что ее составляли восторженные поклонники, подтверждало нехоженость его путей.

Однажды Бродский сказал, что большую часть жизни учишься не сгибаться. Оставшееся время, надо понимать, уходит на то, чтобы воспользоваться этой наукой.

Даже на многолюдных снимках Бродского всегда легко выделить. В самой густой толпе между ним и остальными сохраняется дистанция. Отчуждение облекало его прозрачным скафандром. Не смачиваемый людским потоком, Бродский проходил по залу, как покрытая маслом игла в воде. В этом зрелище было что-то из учебника физики. Как у однополюсных магнитов, сила отталкивания увеличивалась от сближения тел.

В частную беседу, особенно если она требовала долгого монолога, Бродский привносил такое напряжение, что его собеседника бросало в пот. Дефицит инерции - отсутствие само собой разумеющегося - мешал собеседнику поддакивать, тем паче спорить, даже тогда, когда Бродский говорил что-нибудь диковинное. (В начале перестройки он, например, предлагал переориентировать КГБ на охрану личности от государства.) В разговоре свойственная поэзии Бродского бескомпромиссность отзывалась непредсказуемым разворотом мысли. Но иногда в беседе появлялись неоспоримые в своей прямодушной наглядности образы. Так, объясняя антропоморфностью свою любовь к старой авиации, он разводил руки, становясь похожим на самолеты из хроники. Но чаще Бродский обгонял собеседника на целый круг, и тогда он включал улыбку, сопровождаемую теми вопросительными "да?", которыми пересыпаны все его интервью. Он просил не согласиться, а понять. Улыбка, в которой участвовали скорее глаза, чем губы, походила на ждущую точку в разговоре, полувынужденную паузу, дающую его догнать. Не унижая собеседника, улыбка деликатно замедляла разговор. Так тормозят на желтый свет, когда не уверены, сменится он зеленым или красным <....>
Литература для Бродского - не общение, а одинокое познание, рано или поздно приводящее автора в изгнание. Постепенно писатель, говорил Бродский, приходит к выводу, что он обречен жить в безнадежной изоляции. Его можно сравнить с человеком, запущенным в космос. Капсула - это язык писателя. Именно с ним, а не с читателем автор ведет диалог, пока ракета удаляется с Земли.".

Вот ведь какая говорильня от вертикального критика со спиной и ногами и большими бельмами.

А  по сути то  речь - об отстраненности от людей, изгойстве  Бродского. И - почему бы не начать с этого, а не с дурацких стульев?

Ну, ладно, еще один фрагмент, поинтересней:

"Возраст выделил бы его и среди русских поэтов. Он на 17 лет пережил Пушкина, на 28 - Лермонтова, на 8 - Мандельштама, на 6 - Цветаеву. Если бы классики прожили столько, сколько Бродский, мы могли бы, как мечтает Битов, взглянуть на фото Пушкина, прочесть, что написал бы Лермонтов о Достоевском, Мандельштам - о лагерях, Цветаева - о старости.

Бродскому повезло быть там, где не были они. Ценя разницу, накопленную годами, он - чтобы заранее знать, есть ли автору чему научить читателя, - предлагал крупно печатать на обложке, сколько лет было писателю, когда он написал книгу. Однако, требуя точности в возрасте других, он путался со своим. Если судить по стихам, Бродский старостью не кончил, а начал жизнь. Поэт Сергей Гандлевский сказал, что Пушкин обделил русскую поэзию уроком старости, Бродский торопился заполнить этот пробел. "Мгновенный старик", по загадочному выражению Пушкина, он уже в 24 года писал: "Я старый человек, а не философ".

Вкрадчивое движение без перемещения, старость соблазняет стоическим безразличием к внешнему миру. Чем абсолютнее покой, тем громче - но не быстрее! - тикает в нас устройство с часовым механизмом. Старость - голос природы, заключенной внутри нас. Вслушиваясь в ее нечленораздельный шепот, поэт учится примиряться и сливаться с похожим, но и отличным от нее временем. Старость ведь отнюдь не бесконечна, и в этом ее прелесть. Она устанавливает предел изменениям, представляя человека в максимально завершенном виде. Старость его лица, пишет Бродский об Исайе Берлине, "внушала спокойствие, поскольку сама окончательность черт исключала всякое притворство".

К старости - и тут она опять сходится со временем - нечего прибавить, как, впрочем, нечего у нее и отнять. Бродский любуется благородством этой арифметики".

Пожалуй что, и верное замечание.

Ага! Нашелся чебоксарский микромавзолей!

Еще одно фото чебоксарской Октябрьской арки - но на этот раз без толпы.




И в ее проходе видно это вот странноватое здание:


"Это было одноэтажное здание с трибунами, расположенными в верхней части с трех сторон по периметру, (оно) все чаще использовалось во время демонстраций и митингов" http://aldanov.livejournal.com/955299.html.


Чебоксары могли бы гордиться этими деревянными раритетами  конца 20-ых годов (+ летняя библиотека им Пушкина) -  восстановить их в неком ансамбле Старых Чебоксар.

Пора петь про осень.



Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора -
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера...


Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто всё - простор везде,-
Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
Но далеко ещё до первых зимних бурь -
И льётся чистая и тёплая лазурь
На отдыхающее поле...

(22 августа 1857)